Горькая луна

Она стояла в одиночестве вот уже битый час. Не желая замечать течения времени, или же трусливо боясь утекающих минут, скоропостижно приближающих мир к неизбежному концу. Окутанная прохладным ветром, вторгающимся в комнату из распахнутого настежь окна, Всадница окидывала пустым взором мрачный пейзаж. Здесь могло бы быть красиво — в каком-нибудь другом времени, где Апокалипсис ещё не настиг мир, где поутру промеж редких туч лучезарно пробивалось солнце, а в ночи можно было наблюдать хоть что-то, кроме чернильной, затягивающей в себя воронки темноты. Теперь же на небосводе, лишённом звёзд, взошла лишь алая луна — полноправная хозяйка, затопившая кровавым светом всё вокруг. Это были проделки Матери Жизни. Мир, не выдерживающий натиска её мощи, трещал по швам. Алая луна, как немой предвестник беды, будила в душе гложущую тревожность и раздражение, рождала усталость и пахла дурными предчувствиями. Отчаяние, извечно служившее Всаднице пищей, теперь захватывало и её сознание, пронзало душу миллиардами игл, парализовало нестерпимой, неконтролируемой тоской. Она испытывала безысходность и ощущала себя бессильной что-либо изменить. Липкий страх приближающейся смерти проникал отравой под кожу, добирался до самого сокровенного и безжалостно препарировал сердце. Умирать всегда страшно, как бы кто ни храбрился, особенно, когда есть что терять. — Думаешь, я не заметила, что ты здесь?— отстранённый тон с горьким привкусом. Она отозвалась на всполох его энергии едва слышно, скрывая отчаяние в голосе, вовсю пожирающее её душу. Мальбонте тенью отделился от стены. — Всё решится уже завтра… — как бы Всадница ни старалась звучать нейтрально, в голосе проскальзывал надрыв. Мальбонте молчал и шаги его беззвучно отражались от пола. Чума не обернулась, осталась недвижимой, когда он замер за её спиной. — От Матери не стоит ждать пощады… — хотелось бы добавить, что Матерь непременно её убьёт, избавится от опостылевшего разочарования, да только слова застрявали в горле. — Ты правда хочешь об этом говорить?.. Мальбонте протянул  руку и тронул тонкое запястье — там, где в струнах натянутых вен ошалело бился пульс. Глупое сердце сбоило, откликалось на его близость. Всадница не дёрнулась, лишь ресницы дрогнули на прикрытых веках — судорожный вдох выдал её уязвимость. — А у тебя есть другие темы для разговора? В пепельных локонах её волос тонкими лучами запутался отблеск алой луны. И этот свет, озарявший её облик пурпурным ореолом, напоминал Мальбонте, что перед ним создание из иных миров, ему неведомых и недоступных. Это восхищало его не меньше, чем неземная красота Всадницы, будоражило похлеще острой сладости её дурманящего запаха. Она робела перед ним. Она. Та, кому уничтожить полмира оказалось нипочём, та, что хохотала над чужой слабостью и болью. По локоть замаравшись в чужой крови, она летела зализывать его раны. Что-то подолгу шептала в ночи, заставляя Шепфамалума утратить голос. И Мальбонте, больше не терзаемый зовом тёмного бога, находил успокоение в её нежных руках. Её губы возрождали из пепла, блеск красных глаз стал путеводителем во тьме. — Я не говорить сюда пришёл. Тепло прикосновения опалило плечи, окольцевало тонкую талию, настигая всё тело коконом багряных крыльев. Лишь его руки срывали с неё все маски, обнажали душу, испещрённую шрамами несбывшихся надежд. Отдаться во владение этих крепких, но таких нежных с нею рук, впитать их силу — пожалуй, лучшее предсмертное желание… Чума откинула голову на его плечо. Тёплое дыхание коснулось виска, а руки Мальбонте сильнее сомкнулись на её теле. Предательская дрожь прошлась от макушки до кончиков пальцев на ногах. Влажно блеснули алые глаза. Мальбонте плотно прижался к ней всем телом, жадно улавливая каждую изменившуюся черту на идеально красивом лице. Алый отсвет луны выхватил в полумраке четкий абрис лица Всадницы: высокий лоб, слегка вздёрнутый нос, острая скула, чёткая линия челюсти. Губы, сочные и приоткрытые, озвучившие тихое желание: — Заставь меня забыть о том, что Судный день наступит завтра… Завтра… Неизбежность, подобна нажатию на курок. Шанс избежать выстрела на поражение практически равен нулю. Но это будет завтра. А пока у них есть ночь. Не тихая, не ясная. Без звёзд на небе и тихо струящегося сквозь окна света луны. Ночное светило сошло с ума, заалело кровью тех, кто пал от рук Всадников. И ночь эта беспроглядная во тьме, когтистыми лапами оцепившей рухнувший мир. И полумрак ночной не озарится ни отблеском свечей на тёмных стенах, ни счастливой улыбкой сквозь поцелуй. «Права на счастье у нас нет»… Убийственная мысль затухла на периферии сознания, заглушилась голодом властных губ. Порывом ветра Мальбонте страстно обнял Чуму, обжёг поцелуем уста. Тонкая ткань затрещала под натиском дюжих рук. Он не медлил, не растрачивал время на ласки — знал, что ей нужно не это. Сердце отчаянно желало забытья, а тело алкало чистой, животной страсти. Росчерк укуса в шею, и волна предвкушения опалила кожу. Колкая и требовательная. Интенсивная. Посылающая по телу дрожь. Всадница не успела воспротивиться. Стремительно оказалась развёрнутой спиной к прижимающемуся сзади могучему телу. Рывок бёдер на себя — и она ощутила возбуждение Мальбонте. Подалась навстречу, выгибаясь в пояснице, и подставляясь под горячую налитую плоть. И он толкнулся, всецело заполняя её одним мощным, слитным толчком, высекающим первый задушенный стон. Внутри всё затрепетало, скрутилось тугими узлами. Слишком хорошо он считывал её желания. Проникал глубоко, до самого предела, заставляя забыть о необходимости дышать. Безумная, дикая страсть, алеющая красным, точно как свихнувшаяся луна. Под закрытыми веками плыло кровавое марево, и каждый нещадный толчок внутри уносил в дали инфернального наслаждения. Едва удерживаясь на трясущихся ногах, Всадница хваталась за его руки, желая притянуть ещё ближе, стать одним целым, остаться неразделимыми до конца. И Мальбонте замедлил сумасшедший ритм, расправил во всю ширь крылья, укрывшие их в багряном куполе ото всего мира. Исчезло время, и вспыхнул мир, раскалённый огнём их неприкрытой страсти, таящей в себе нечто большее, чем просто слияние тел. Стихли все звуки, оставив только мерную тяжесть их сбитого дыхания. Ощущения сузились до раскалённого жара соприкосновения кожи с кожей. И не было на свете ничего прекрасней этого момента, в котором они стали едины. И, растворившаяся в его власти, Чума уже не понимала, где заканчивается она и начинается Мальбонте. Его тёмная энергия, клубящаяся вокруг, сливалась с её, что пламенела алыми всполохами. По капле просачиваясь в сущность Всадницы, сплеталась с её нутром, чёрной магмой неслась по венам. Буря ощущений поднялась внутри и обрушилась волной, сошедшей с высоты небес — захлебываясь стонами, Чума вскрикнула, срываясь в беспроглядную бездну цвета самых любимых на свете глаз. Удовольствие захлёстывало волнами, мешаясь с остатками отчаяния, срывая с ресниц хрустальные капли ненавистных слез. «Запомни меня такой»… Уловив ход её мыслей, Мальбонте замер внутри, наслаждаясь сдавливающей его теснотой и с тихим рыком достигая финала. Уткнулся в изящную шею, шумно втянул воздух, до отказа наполняя лёгкие сладостью её запаха. «Не смей думать о своей смерти»… Чужая мысль пронеслась в голове Чумы, будто своя собственная. Как ему только это удалось?... Возвращаясь на границы сознания, Всадница ощутила нежность прикосновений на шее, волосах, впитала тепло расцветающих на лице поцелуев, и уловила хриплый шёпот, пропитанный горечью её слёз: — Я не позволю тебе умереть. Не сейчас… Я ведь только начал тебя любить…