Дорогая привычка

      В Nocturne ночь — это иллюзия.       Здесь время течёт иначе, растворяясь в гуле басов и заколдованных огней. Потолок мерцает, имитируя ночное небо, а звёзды зачарованы: они вспыхивают и гаснут, меняют форму при каждом заказанном заклинании — подстраиваются под чужие желания. Воздух наполнен магией, которая вибрирует вместе с музыкой. В сочетании с тончайшими распылёнными ароматами и особенными ингредиентами в напитках это создаёт эффект лёгкого опьянения.       В Nocturne не просто продают напитки и танцы: здесь торгуют желаниями.       Том расслабленно откидывается в кожаном кресле, небрежно покручивая в пальцах кольцо. Надевает. Снимает. Крутит и снова надевает. Как будто от этого мысли становятся тише. Он здесь не в первый раз и уж точно не в последний. VIP-зона отгорожена от остального зала тонкой завесой чар, и ему не нужно видеть чужие лица — он знает, что его видят все.       Министр магии.       Неприкосновенный.       Но здесь даже статус не имеет значения.       Его взгляд прикован не к гобеленам, сотканным из живых теней, не к прочим клиентам — даже знакомым, — пьющим игристое вино, а к фигуре, что двигается на сцене. Музыка течёт сквозь него, заставляя силуэт растворяться в полумраке, чтобы в следующий момент явить в полукруге рассеянного света.       Гарри.       Кожа переливается золотом и серебром; магия клуба подыгрывает ему — кто-то из клиентов явно хочет насладиться зрелищем, и Гарри знает это. Играет на этом. Позволяет себя хотеть, но не позволяет себя иметь. Будто не продаёт себя, а лишь разрешает чужим взглядам касаться его кожи; будто это он решает, кому позволить стать ближе.       Том знает цену этой игре, и именно поэтому он возвращается.       Когда музыка стихает, Гарри спускается со сцены, пересекая зал с лёгкостью хищника, выбравшего жертву. Он переступает чары занавеса, замирает перед Томом, легко опираясь рукой на подлокотник его кресла, и с кривой улыбкой констатирует:       — Опять вы.       — Опять я, — негромко отзывается Том, поднимая взгляд.       Гарри не спешит. Двигается лениво, с выверенной грацией, будто всё ещё танцует, но теперь только для одного зрителя. Садится прямо на подлокотник кресла — близко, но не слишком. Границы зыбкие, донельзя хрупкие, и оба это знают.       — Соскучились по мне?       Тон — одновременно насмешливый и испытующий.       — Вряд ли, — лукавит Том. Берёт со стола стакан, делает короткий глоток и, не отрывая взгляда от Гарри, добавляет: — Но тебя стоит увидеть хотя бы раз за ночь, чтобы она не казалась напрасной.       Гарри усмехается, проводя пальцем по краю стакана.       — Пустые слова, — шепчет он. — Если бы я вам не нравился, вы бы не тратили на меня столько времени.       Он не говорит вслух: «Не тратили бы столько денег». Но это читается между строк. Том дёргает уголком рта — почти незаметное движение, но Гарри всё замечает. Тонкие пальцы Тома легко скользят по обнажённой коже гладкого бедра, чуть выше ремешка прозрачного чулка; скользят медленно, чтобы Гарри успел одёрнуть его руку, но Гарри не хочет одёргивать.       — Мне нравится наблюдать за тобой.       Гарри чуть склоняет голову, глядя из-под полуопущенных ресниц.       — Может, в этот раз вы хотите чего-то большего, чем просто наблюдать?       И снова вызов.       — Может, — Том тянет слово, смакуя его. — А ты?       Гарри чуть склоняет голову       — Вы знаете мои расценки.       — Знаю, — признаёт Том. Затем делает небольшую паузу и добавляет: — Но не знаю, сколько бы ты взял, чтобы остаться просто так?       Гарри замирает на долю секунды. В его глазах мелькает нечто большее, чем обыденный профессиональный интерес, но потом он снова становится собой: маленькой сучкой, которая привыкла играть, привыкла продавать себя и использовать всех, кто попадётся на его пути.       Он улыбается.       — Дороже, чем вы можете себе позволить, министр Риддл.       Том усмехается в ответ, делает глоток огневиски и ставит стакан обратно.       — Позволить я могу многое, Гарри. Вопрос в том, насколько дорого ты себя оценил.       Гарри не отводит взгляда. Даёт возможность тишине между ними стать ещё плотнее: превратиться в густое напряжение. Он знает себе цену — не в галеонах насчитывает, а в том, как долго на него смотрят и как сильно желают.       Он двигается медленно, лениво, будто ему всё равно. Скользит пальцами по вороту расстёгнутой рубашки Тома, небрежно цепляя ткань, а потом так же легко отдёргивает руку, как будто это ничего не значило.       — Седина в бороду, бес в ребро? — переспрашивает он, и в голосе манит лёгкая насмешка.       Том не двигается, лишь чуть приподнимает бровь.       — Интересно узнать, как именно ты себя продаёшь.       Гарри наклоняется ближе. Ладони упираются в подлокотники кресла, запирая Тома в этом неопределённом пространстве между желанием и игрой.       — А вам, министр, разве не положены эксклюзивные предложения? — произносит едва ли не шёпотом.        Чары в воздухе отзываются и мерцают — сами тянутся к нему.       — Например? — Том делает вид, что не заинтересован, но Гарри видит, как его пальцы снова касаются кольца.       Крутит. Надевает. Снимает.       Гарри улыбается.       А затем опускается на колени прямо перед ним. Не с покорностью — нет: в этой позе больше вызова, чем смирения. Он чуть разводит колени, словно приглашая взгляд скользнуть ниже, но держит спину ровно.       — Приватный танец, — произносит он, смотря прямо в глаза.       И делает это намеренно. Не отворачивается, не опускает ресницы, не строит из себя доступного. Он всегда продаёт иллюзию контроля, но никогда не отдаётся по-настоящему.       Том оценивающе смотрит.       — Вряд ли это будет чем-то особенным, — лениво роняет.       Гарри улыбается шире. Как игрок, уверенный, что ход соперника — последний.       — Тогда откажитесь.       Том склоняет голову, взвешивая решение. За пределами их завесы мир живёт своей жизнью — кто-то заказывает вино, кто-то наполняет воздух чарами смеха, чтобы стало веселее, кто-то заключает сделки, но здесь, внутри полупрозрачных границ, время застывает.       Том молча надевает кольцо, поворачивает его на пальце, откидывается в кресле и медленно с налётом любопытства говорит:       — Что ж, покажи мне, чем заслужил титул жемчужины клуба.       Гарри облизывает губы, медленно поднимаясь, а затем подаётся вперёд так, что их лица оказываются в опасной близости.       — Не сомневайтесь, министр, — шепчет он. — Я сумею сделать ваш вечер незабываемым.       Завеса смыкается.       Ещё секунду назад сквозь неё можно было видеть приглушённый свет клуба, слышать шум голосов, переливы музыки, но теперь они одни.       Гарри улыбается. Он наслаждается моментом — медлит нарочно, растягивая напряжение, прежде чем сделать первый шаг. Это даже не танец, а игра: представление, где он пишет правила и только он контролирует желания своего клиента.       Выпрямляется и делает шаг назад; пальцы легко касаются пуговиц тонкой прозрачной рубашки, через которую просвечивают контуры тела. Чуть дольше задерживаются на верхней, прежде чем он расстёгивает её с ленцой, словно давая Тому время передумать.       Даже мысли такой нет.       Гарри чувствует на себе внимательный изучающий: Том не хочет только смотреть — он хочет знать, что творится в чужой голове. Мнит, что Гарри не просто красивая кукла.       Магия клуба откликается, подстраивается под их ритм. Музыка меняется: теперь это что-то низкое, вибрирующее в воздухе, проникающее под кожу. Свет становится мягче. Он подыгрывает маскараду и отбрасывает тени, скользящие вдоль тела Гарри, подчёркивая линию ключиц и плавные движения бёдер.       Гарри делает ещё шаг, затем отворачивается. Поднимает руки, отчего рубашка задирается. Видны кружевные стринги — всего секунду, пока он не разворачивается, опустив руки.       Том молчит, но Гарри знает: чувствует, как вибрирует напряжение в замкнутом пространстве.       Он движется небрежно, будто каждое движение рождается спонтанно, но Том знает: за этим стоят годы отточенного мастерства. Рубашка, теперь полностью расстёгнутая, скользит с плеч, обнажая гладкую кожу, переливающуюся под чарами, словно присыпанная алмазной пылью. Гарри не спешит сбросить одежду, давая возможность ткани цепляться за изгибы тела, создавая мимолётные силуэты, которые будоражат воображение.       И они будоражат: Том наблюдает, не моргая.       Гарри прислоняется к невидимой стене завесы, скользя по ней спиной, прежде чем снова выйти в центр их маленькой вселенной. Двигается в такт музыке — не торопливо и вовсе не вульгарно. Его движения текучи, обласканы грацией охотника, играющего со своей жертвой.       Теперь — финальный штрих.       Том откидывается в кресле, наблюдая, как Гарри приближается к нему.       Он снова садится на подлокотник, но теперь медленнее: позволяет моменту затянуться. Ладонь скользит, касаясь руки Тома, но не задерживается — очередная провокация.       Том не двигается.       Гарри склоняется ниже, и дыхание соприкасается с его кожей.       — Уже жалеете? — шепчет он, отходя, прежде чем Том успевает ответить.       Он снова перед ним, на грани, откидывается назад, опираясь на колени, отчего тело красиво изгибается, и рубашка взметается, будто крылья. Дыхание остаётся ровным, но внутри…       Он ждёт. Ждёт, когда Том коснётся его первым.       И Том это понимает — дёргает уголком рта в подобие улыбки, затем наклоняется вперёд. Пальцы неторопливо скользят по голой коже Гарри лёгким изучающим касанием. Ласка — не более, чем перо, осевшее на поверхности воды.       Гарри даже не вздрагивает, но улыбается украдкой.       — Неплохо, — роняет Том, обводя пальцем линию талии. — Для тех, у кого запросы маловаты.       Гарри резко ловит его запястье, крепко держит, но в глазах далеко не злость — дерзость.       — Я делаю непозволительное для вас, министр, — шепчет он, сжимая его пальцы.       Том склоняет голову, разрешая Гарри удерживать.       — Доказать? — губы по-прежнему не касаются чужой кожи.       — Ты играешь с огнём, — негромко отвечает Том.       — Всегда мечтал обжечься о вас, — парирует Гарри, освобождая его руку и отступая, как тень.       Он кружится, и рубашка наконец падает на пол, оставляя его в белье и нитях чёрных чар, обвивающих талию словно змеи. Музыка нарастает, басы пробираются под кожу, заставляя воздух вибрировать. Гарри приближается, теперь его бёдра в дюйме от Тома, а движения волнообразные и гипнотические. Он наклоняется, и губы почти касаются уха министра:       — Признайтесь, вы вернулись не ради танца.       Том поворачивает голову, и их дыхание смешивается.       — А ради чего тогда?       Гарри не торопится отвечать, только задерживает взгляд на губах Тома — взвешивает ответ и одновременно поддразнивает. Несколько секунд они застывают — каменеют.       — А ради чего? — повторяет Гарри, проводя ладонью по своей талии, без спешки поднимаясь чуть выше, пока пальцы не касаются края кружева. — Может, вам нравится считать себя моим единственным зрителем?       Том чуть сжимает челюсти. В глазах вспыхивает неподдельный интерес — и Гарри это видит.       — Разве я не заслуживаю особого внимания? — спрашивает Том едва ли не равнодушно, опуская руку на колено и чуть поворачиваясь в сторону Гарри.       Гарри усмехается, выгибая шею так, что золотистые отблески чар скользят по его коже. Музыка меняется вновь. Аккорды то звучат громче, то растворяются, как приливы и отливы.       — Вы заслуживаете всего, что только можно себе представить, министр, — голос, что шёлк. — Но я же знаю, что вас не удовлетворит то же, что и остальных.       Том чуть подаётся вперёд, наклоняя голову.       — Поэтому я здесь. Как и ты.       Гарри не отводит взгляда, и есть в его выражении что-то развязное.       — Как и я, — эхом повторяет он. Касается плеча Тома и чуть тянет мантию, пропуская ткань меж пальцев. Затем отстраняется, оставляя после себя лёгкий аромат ириса и амбры.       Несколько томительных ударов музыки — и Гарри тянется к столику, где стоит стакан с огневиски, всё также держа Тома в поле зрения. Он наклоняется вперёд, позволяя чужому взгляду скользнуть по обнажённым линиям спины и бёдер.       Пальцы Гарри обхватывают тонкое стекло, и он делает короткий глоток, не отрывая взгляда от Риддла. Тихо шепчет:       — Привычка — мерзкая штука. Сначала свыкаешься, потом скучаешь.       В его словах скрыто многое: и намёк на привычку возвращаться в этот клуб, и на кого-то, без кого невозможно не скучать.       Том улыбается уголком рта и поднимается. Так медленно это делает, словно раздумывает, стоит ли приближаться или всё же позволить Гарри править бал дальше. Но он делает шаг — и оба задерживают дыхание. Гарри снова разворачивается к Тому, останавливаясь в полушаге: приглашает, но не идёт навстречу.       — Почему же ты продолжаешь возвращаться? — зеркалит Том вопрос, но не потому, что не знает ответа.       — Потому что кто-то должен напоминать вам о ваших истинных желаниях.       Дыхание становится чуть тяжелее.       Гарри медленно тянется ладонью к Тому, скользит вверх по его груди, не касаясь, а едва ощутимо проводя кончиками пальцев по вышивке мантии. Магия клуба отзывается. Чары в воздухе приходят в движение, звёзды над головой мерцают чаще. На короткий миг кажется, что завеса дрогнула, пропуская внешние звуки, но они тут же стихают.       — И чего же я «по-настоящему» хочу? — с тонкой насмешкой уточняет Том.       — То, чего не купишь ни за какие деньги, министр, — Гарри склоняет голову набок, и его улыбка становится мягче. — Но вы никогда не попросите об этом прямо, правда?       Ответ застывает в воздухе: Гарри слегка подаётся вперёд, лбом почти касаясь плеча Тома, но тут же отстраняется. Провокация за провокацией — он не хочет уступать. Не хочет этого и Том.       — Не слишком ли много ты о себе мнишь? — спрашивает, снова играя с кольцом на пальце.       Гарри видит этот жест.       Знает, что это нервный рефлекс: неосознанный, но весьма показательный.       — Ровно столько, сколько вы мне позволили, — фыркает он.       Но внутри…       Внутри сердце бьётся чуть быстрее, чем он готов признать.       Ни один из них не торопится ставить точку. Музыка становится чуть громче, вибрации переходят в гулкий стук в висках, заставляя ощущать всем телом каждое биение. Гарри бросает короткий взгляд в сторону завесы, и в глазах стынет озорство.       — Я закончил танец? Или вы хотите продолжения? — спрашивает он с томной улыбкой. — Увы, за это придётся платить отдельно.       Том легко касается его подбородка, поднимая голову, и отвечает:       — Продолжай, детка… — А затем поправляет, чуть скосив глаза, будто бы случайно добавляя: — Гарри.       На краткий миг взгляд Гарри теплеет, но он быстро гасит эту вспышку. Продолжает улыбаться, делает шаг назад, запускает пальцы под тонкие ленты кружева и тянет:       — На этот раз снимать всё, министр?       Том опускается в кресло и с кивком шепчет:       — Безусловно.              

      

Той же ночью

      Мягкий свет зачарованных ламп льётся, освещая кабинет, стены которого увешаны всякой всячиной: от гобеленов и засушенных бабочек до полок с магическими фолиантами. За окнами — плотная темнота. Большие часы над камином отбивают каждую четверть часа, но Том игнорирует их мерный ход.       Перо периодически скрипит по бумаге; иногда он отрывает взгляд и смотрит на огонь, потрескивающий в камине, и снова возвращается к документам, едва морща лоб — очередная волокита. Он устало откидывается на спинку кресла, отложив перо в сторону. Часы над камином отбивают очередной промежуток времени, но это едва ли становится мерилом.       В коридоре раздаётся тихий стук каблуков.       Том напрягает слух, и подобие улыбки трогает губы. Дверь бесшумно приоткрывается, пропуская в комнату знакомый силуэт.       — Опять за работой? — спрашивает Гарри негромко и прикрывает за собой дверь.       На нём уже чёрная рубашка и узкие брюки, явно ещё помнящие запах клуба.       Том выпрямляется и проводит рукой по волосам.       — Ожидал, что ты задержишься дольше, — бросает он с нарочитым равнодушием.       Но в глазах видна усталость, перемешанная с тем жжением ревности, которое для Гарри, что мёд для пчелы.       — Надеялись доделать все дела, пока я раздаю автографы «фанатам» моего крепкого зада? — спрашивает насмешливо, проводя ладонью по спинке кресла. — Сразу видно, кто у нас настоящий трудоголик.       Том коротко усмехается:       — А ты бы предпочёл, чтобы я сидел в первом ряду всю ночь?       Он позволяет раздражению на секунду взять вверх над собой, но Гарри лишь ухмыляется шире.       — Не изводите себя, министр. Иногда я просто хочу… внимания, — хмыкает он, продолжая играть.       Подходит ближе, теперь уже упирается ладонью в стол и наклоняется вперёд так, что тень от лампы скользит по его лицу, выхватывая острые черты.       — Кстати, в клубе спрашивали, не передумал ли я насчёт контракта на дополнительные выступления.       Том отводит взгляд.       — Хочешь вернуться?       — Почему бы и нет? Вы же не против… или всё же ревнуете?       Гарри хочет услышать прямой ответ.       Том проводит рукой по документам, собирая их в аккуратную стопку, и неожиданно накрывает ладонь Гарри своей, заставляя затихнуть.       — Не буду лгать: меня это не радует, — смотрит он ему в глаза. — Но и уговаривать тебя остаться дома я не буду: ты достаточно взрослый, чтобы решать сам.       Гарри закатывает глаза, но в его взгляде вспыхивает что-то тёплое.       — «Достаточно взрослый»… — смеётся он почти шёпотом. — Что-то не помню, чтобы я что-нибудь да решал раньше.       Гарри наклоняется ближе, прищуривается, будто изучает Тома, как интересную загадку, которую всё ещё хочется разгадывать, несмотря на то, что решение уже давно записано и валяется где-то на столе.       — Неужели я когда-то действительно принимал самостоятельные решения? — интересуется он не без сарказма.       Том не двигается, но дёргает уголком рта.       — Иногда тебе нравится в это верить.       Гарри коротко смеётся       — Ещё немного, и я поверю, что вы воспитывали меня, министр, — он смещает опору на локти, теперь почти нависая над столом.       Лица разделяет ничтожный дюйм.       — А разве нет? — Том поднимает бровь.       Гарри не собирается отступать. Остаётся, стоя перед Томом… перед мужчиной, что слишком долго удерживал его под своим влиянием, контролировал, направлял, и, в конце концов, оказался единственным, кому Гарри разрешил это делать.       — Возможно, — произносит он, чуть наклоняя голову. — Но мне нравится думать, что я сам выбираю, когда возвращаться, папочка.       Последнее слово произносит мурлыкающе, а затем с театральной ленцой облизывает губы, наблюдая за тем, как лицо Тома остаётся бесстрастным. Почти бесстрастным.       Том смотрит на него долго и сосредоточенно — выражение, что заставляет Гарри чувствовать себя раздетым даже в одежде.       — Ты всегда возвращаешься, — наконец говорит он.       — Потому что вы так хотите?       — Потому что тебе этого хочется, — поправляет Том с тем непоколебимым знанием, от которого у Гарри внутри что-то странно сжимается и спазмирует.       Он мог бы возразить, мог бы снова выдать что-то едкое, но вместо этого молчит, потому что Том прав.       Всегда был прав.       Гарри выбирает возвращаться. Как бы он ни цеплялся за идею свободы, как бы ни убеждал себя, что поступает так, потому что хочет играть, а не потому что не может иначе.       Он отстраняется — даёт себе секунду для передышки. Прикусывает губу и скользит пальцами по краю стола.       — Ты всегда был чертовски самоуверенным ублюдком, — переходя наконец-то на «ты», говорит без злости, скорее… с оттенком какой-то странной для самого себя привязанности.       — А ты всегда был моей проблемой, — парирует Том.       Он протягивает руку, медленно сжимает тонкие пальцы Гарри в своих и держит; держит не как клиент, не как министр, даже не как любовник — как тот, к кому Гарри всегда возвращается.       Тишина между ними становится плотной, а напряжение — вязким. Момент, знакомый обоим: он повторяется раз за разом, на грани флирта, игры в подчинение и непокорность, в бесконечном столкновении характеров…       Гарри смотрит на их сцепленные руки и качает головой.       — Я твой любимый каприз, да? — улыбается он.       — Любимый и единственный, — без тени сомнения отвечает Том.