Луна со сбитым пикселем

Ане в моменте не больно и не плохо — эти чувства остаются вне рамок плотно набитого вакуума из пустоты. Сухие механические действия, бытовые звуки, несмазанные тени: в общем, ничего того, что можно облачить хоть какими-то чувствами. Просто реальность. Болят колени, трутся о жёсткую диванную обивку — будет красный узорчатый отпечаток по коже, а на следующий день — синяк. Падает холодный свет с экрана на голое тело, и когда опускаешь голову, видны некрасивые тени по провалам рёбер меж дрыгающихся туда-сюда сосков — даже смотреть не увлекательно. Поднимаешь голову, там покачиваются волосы, локоть прижимает пару волосков к обивке — совсем посеклись и высохли, вон, какой-то так посёкся, что его можно разворачивать веером и считать каждый перелом. Входит член с приевшейся резью внутрь, слышится надсадный вдох сквозь зубы — скоро кончит, немного осталось. Хрип, гортанный полустон, уханье и — ничего. Джимми не достаёт из неё, не додрачивает на поясницу как в порнофильмах, он просто замирает на несколько секунд, сжав костлявые пальцы на бёдрах, а потом брезгливо-раздражённо пихает в задницу. Аня заваливается на бок куклой и подбирает локти к лицу, смотрит апатично в пиксельное ночное небо. В лице Джимми после секса всегда выражение омерзения, брезгливости: холодный свет так контрастно запечатывает в его чертах эту гримасу, что и в другие моменты Аня отчётливо её видит в нём. Джимми ненавидит. Её, себя, их всех, жизнь. Аня не испытывает и к этому никаких эмоций. Не может. Брякает ремень, натягиваются с шорохом бегло-валко штаны комбинезона. Джимми старается поскорее отвернуться от Ани, садится в её ногах на край дивана и одёргивает лямку майки, шмыгает вечно сопливым носом, размашисто утирая его запястьем. — Подмойся. О, в этой фразе Джимми лучше всего слышится отвращение. Аня моргает, поджимает замёршие пальцы на ногах. Не отвечает. Вообще раньше она отвечала “хорошо” или “не говори Кёрли”, но в последние разы она всё меньше находит сил и эмоций что-либо произносить вслух. Всё равно это не имеет значения. В этом вакууме ничего не имеет значения: ни чувства, ни слёзы, ни боль, ни слова. Это просто реальность. Местами обычная, местами бессмысленная, но какая есть. Джимми поднимается со скрипом дивана, шагает зло к лестнице. Шаги, шум разъезжающихся дверей модуля и наконец — тишина. Аня лежит в той же позе, смотрит на луну. В первый раз ей было ужасно страшно и стыдно, что это происходит не просто где-то, а в общей зоне. Она слёзно молила Джимми, чтобы они пошли хотя бы в медпункт, там бы она, может, в коридоре убежала или смогла его заговорить, как-то переубедить, в конце концов хотя бы не было риска, что кто-то из ребят проснётся и пойдёт сюда выпить кофе. Но Джимми толкнул её на диван и всё. С каждый повторённым разом Аня всё больше привыкала к тому, что это происходит в лаундже. Приелся диван, уже подмятый под её острые колени. Приелся красный отпечаток его обивки, остающийся приятным рельефом, который можно медитативно поглаживать пальцем и разглядывать. Приёлось собирать выдранные чёрные волосы, чтобы Суонси потом не брюзжал, что она линяет как собака. Всё приелось. Стало обыденностью. Аня вздыхает, моргает снова — глаза начинают слезиться от яркость проекции. Не от чувств совсем, нет, чувства где-то совсем далеко. Они догонят её за дверями модуля, может, утром, а, может, через пару дней. Тогда она вдруг сморщится, скривится, зажмётся в неопределённый момент времени на стуле и станет так гадко, так тошно, так… Но не сейчас. Сейчас — вакуум. Аня подтягивает колени ближе к телу. Холодно. Тепло только во влагалище, ещё не остывшем от рези, но и это не больно, это хотя бы напоминает о том, что она всё ещё в своём теле. Ей тоже предстоит скоро встать на ноги, одеться. На луне вдруг мелькает помехой битый пиксель, и Аня прищуривается. Да, действительно, маленький квадратик где-то раз в полминуты мигает, сбоит, а затем снова ассимилируется с окружающей картинкой. Ассимилируется. Сложно, наверное, изображать спокойное звёздное небо, когда ты просто чёрное сломавшееся ничто. Ане вдруг становится отчего-то смешно, и она дёргает инертно уголками губ, но звука не издаёт. Она привыкает к собственному беззвучию давно, будто её пультом выключили, как когда-то Суонси надоедливую мелодию пения птиц в лаундже по утрам и уханье совы по ночам. “Бесит” — отплюнулся он тогда. Аня вдруг повторяет про себя это “бесит” и пробует улыбнуться шире. Не получается. Неумёха, прав, наверное, Джимми. Она даже улыбнуться себя заставить не может. “Думаешь, у Кёрли встанет на твою кислую рожу?..” — усмехнулся он. Уголки губ окончательно опускаются. Аня моргает, опускает взгляд на свои руки, лежащие прямо перед лицом, всматривается в выпирающие гористые косточки на запястье, линии пястных костей по ладоням. Нет, конечно, у Кёрли не встанет. Даже у Джимми с трудом встаёт. Но у Джимми это дело принципа. Сокровенное дело её унижения. Унижение… Перед глазами вдруг мелькает картинка того, как Кёрли выходит заспанно из дверей модуля, чешет привычно пальцами отросшую светлую щетину и вдруг дёргается, различая двигающиеся тени на диване. И его взгляд — как битые пиксели. Аня сбрасывает с глаз картинку, промаргивается часто-часто. Точно. Это было в прошлый раз, не сейчас. Тогда ещё пиксель на экране не сбоил. Это Кёрли его доломал. Увидел, что перегорел. Аня вдруг сжимается на диване, обхватывает свои узкие плечи руками и зажмуривается. Она пробует убедить себя, что ей не плохо и не больно в моменте. Всё это будет после, многим-многим после, а пока, пока ещё сбитые пиксель ассимилируется с картинкой неба… Пусть ещё немного погорит.