Монстр, что таится под кожей

      Пхайю знает.       Знает, что за чувство разрывает его внутренности сейчас, острой корягой скребется в глубинах, за ребра цепляется, чтобы до сердца добраться.       Страшное, уродливое и постыдное, но не отмахнуться от него. Не избавиться.       Ведь в мыслях только Рэйн, Рэйн, Рэйн… И могло бы стать заевшей пластинкой, но для него это имя священно.       Рэйн стоит вполоборота, увлеченно болтая с каким-то мужчиной. Он смеется, высоко запрокинув голову, обнажая шею, что тянет к себе, как магнит. Вгрызться бы в нее прямо на потеху неподготовленной публике. Пусть смотрят во все глаза, завидуют и понимают, кто здесь кому принадлежит.       Нет, тот не провоцирует его нарочно и не до такой степени пьян — Пхайю лично следил за каждым выпитым им бокалом.       Сам он отлучился на пару минут всего, чтобы попрощаться с владельцем клуба, который водит тесную дружбу с Пи’Пакином, а по возвращении застал своего парня рядом с этим слащавым типом.       Пхайю не приближается, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы непоправимых глупостей не натворить, но все его естество полыхает. Оно пропитано ядом и мается, разъедая самую его суть.       Рэйн замечает его чуть с запозданием, сияет лучезарной улыбкой, но стоит их взглядам встретиться, как отрывается от незнакомого собеседника сразу же и молча возвращается к нему.       Путь до дома проходит в звенящей тишине. Ремень безопасности бередит грудную клетку, напоминая об оголенных нервах где-то под слоями одежды и человеческим панцирем, что оказался до смешного зыбким под воздействием этих гнетущих, тошнотворных эмоций.       В отличие от Пхайю, его возлюбленный переносит поездку стоически. Только переступив порог, он все-таки сдается, выпалив робкое:       — Я…       Но не успевает дальше и слова вымолвить, как внутри его рта уже язык плещется, напирает — действенный способ заставить молчать. Поцелуй отдает вишневым дайкири и привкусом железа от растерзанных укусами губ, из-за чего хочется глубже, до остервенения, пока легкие не откажут, лишившись последнего глотка воздуха. И столкновение зубов неизбежно, но всего лишь сопутствующий ущерб, когда затылком в стену вжимают, а подбородок удерживают в стальном капкане.       Пальцы Пхайю сильные, знают свое дело и не отступаются, впиваясь мозолистыми кончиками вдоль линии челюсти. Указательный — скользит по щеке дразняще и неумолимо; большой — давит на кость беспощадным натиском. Им бы давно всем под кожу прокрасться, чтобы осесть там, поселиться, да только хозяин их над бедным ребенком жалится, хотя и сам бы при первой возможности пробрался под плоть.       Рэйн не отворачивается в сторону, не пытается вырваться, а наоборот, толкается навстречу этой не напускной грубости. Пхайю никогда не встречает сопротивления. Под чуткими ласками или страстным напором Рэйн, не задавая вопросов, принимает все и без остатка. Ему одинаково по душе и легкие касания, и багровые отметины, потому что выдрессирован, потому что выточен исключительно под Пхайю и привычно податлив, как глина в руках умелого мастера.       Он льнет и постанывает томно, сладко — так, словно голосовые связки даны ему затем лишь, чтобы слух человека перед собой услаждать. Тело выгибается, и вновь на виду эта молочно-белая шея, острый кадык, способный довести до греха. Рука Пхайю спускается с подбородка, танцует, очерчивая натянутые сухожилия, выступающие по всей длине, а потом вдруг резко смыкается на горле и сжимает до пятен в глазах. На несколько кратких мгновений доступ к кислороду перекрыт, запрещен, отнят в знак наказания, чтобы впредь никто не смел зариться и на чужое посягать.       Однако Пхайю очень милостив, потому так же быстро отпускает, вместо этого переключившись на впадинку возле левой ключицы, вонзаясь в нее со звериным оскалом, теперь не щадя. Потревоженное место расцветает свежим кровоподтеком — первым за сегодня, но вряд ли единственным. Он смачивает его языком, обводя куда большую площадь, чем нужно, и дует прохладным потоком, насколько хватает воздуха.       На это Рэйн отзывается дрожью и сбитым сердцебиением, загнанный пульс яростно трепещет под яремной веной, так что Пхайю не обделяет вниманием и ее тоже — методично ласкает влажными поцелуями и запечатлевает на ней очередной алеющий след.       Температура в комнате неуклонно растет, бисеринки пота пробиваются на поверхность, не оставляя иных вариантов, кроме как слизывать их подобно божественному нектару. Но ворот рубашки приходится оттягивать без конца, убирать с пути как надоедливое препятствие, поэтому уничтожается она без каких-либо сожалений — все равно посторонними взглядами осквернена. Пхайю отправляет пуговицы в полет, рвет ткань с громким треском, но полностью не снимает, спуская чуть ниже локтей и перевязывая в районе запястий на манер импровизированных оков.       Грудные мышцы и торс предстают перед его взором во всем своем великолепии, и Пхайю замирает на мгновение, блуждая по ним глазами, не в силах насытиться увиденным зрелищем. Рэйн до одури красив: он стройный и подтянутый, но заключает в себе ту непомерную хрупкость, что Пхайю бесконечно с ума сводит и пробуждает в нем первобытные инстинкты. Он ощущает себя изголодавшимся хищником, брошенным посреди пустынных лесов, который, поймав последнюю добычу, не пожирает ее мгновенно, а растягивает свою трапезу, обгладывая по кусочкам, медленно и степенно.       И все же на Рэйна обрушивается каскад крупных щипков — с этим Пхайю не мешкает, не колеблется и не утруждает себя прелюдиями. Он дергает беззастенчиво и одновременно оглаживает мягкую кожу, задевает ногтями соски, прокатывая между подушечками пальцев. Они твердеют то ли от холода, то ли от напряжения — хотя вернее будет сказать, что от вожделения: уж слишком хорошо Пхайю реакции Рэйна знает. Здесь его территория, он — полноправный хозяин, и от своего даже под угрозой смерти не отступится.       Тем временем во власти горячего рта теперь мочка уха тает, опаленная прерывистым дыханием. Пхайю залюбливает ее с таким напором, что на ней сетка мелких сосудов расползается, зияет ярким клеймом.       Наигравшись вдоволь, Пхайю опускается на колени и жестким, несокрушимым хватом обвивает талию Рэйна, потянув на себя, чтобы как следует горячим языком над пупком надругаться. Еще пара дразнящих мазков, а в следующий миг он рывком избавляет его от брюк и белья и ползет губами к внутренней стороне бедер, упрямо игнорируя пульсирующую от перевозбуждения эрекцию.       Зрачки Рэйна затапливают радужку, стоны перерастают в непрекращающийся скулеж, вынуждая Пхайю вновь во весь рост выпрямиться и обойти возлюбленного со спины. Вцепившись в плечи, он толкает его вперед, и уже ничего не стоит прогнуть в пояснице, вдавливая коленями в мягкий диван.       Член Рэйна сочится смазкой, изнывая в нетерпеливом ожидании, но Пхайю играет по собственным правилам. Он устраивается как можно удобнее, с алчным предвкушением разглядывая соблазнительные изгибы, после чего, не теряя ни секунды, широко разводит ноги и зарывается лицом в восхитительно округлый зад.       Пока Пхайю исступленно исследует вход, кончиком языка погружаясь в обволакивающее нутро и терзая нежные стенки, одна его ладонь блуждает вдоль позвоночника, а другая — оставляет внушительные синяки на бедре в попытке удержать Рэйна на месте. Он жадно вылизывает каждый сантиметр, прихватывая губами кожу вблизи и утыкаясь носом в ложбинку ниже копчика.       Движения его хаотичны, подчиняются рваному ритму, голова отчаянно ходит вверх и вниз. Пхайю захлебывается похотью, чередуя глубокие толчки с почти невинными мазками. После стольких стараний вокруг дырочки и так неприлично мокро, но ему надо больше, еще — он плюет несколько раз и растирает вязкую слюну, пачкая ягодицы, задевая мошонку, а затем проталкивается сразу на две фаланги через размягченное колечко мышц.       — Пи’Пхайю, — срывается в тишине задушенным хрипом, но сегодня — никакого голоса, так что Пхайю пальцами свободной руки несдержанно лезет в горло, и Рэйн без лишних приказов принимается послушно посасывать их самым развязным образом.       Возбуждение становится едва ли не болезненным, чувствительная головка наливается красным и блестит от предэякулята, но состояние Пхайю немногим лучше. Ремень в спешке ударяется пряжкой об пол, джинсы вместе с боксерами падают рядом, высвобождая наконец-то налитый кровью член, который в одночасье проникает внутрь.       Между ними давно нет барьера, они сливаются воедино, поглощенные неистовым пламенем страсти. Рэйн с готовностью принимает его в себя, растянутый еще с прошлого раза и разомлевший благодаря новому потоку ласк. Пхайю притягивает его ближе, мертвой хваткой зарываясь в волосы и удерживая поперек живота. Темп жесткий, требовательный, будто кто-то в любой момент может внезапно ворваться, заявиться без приглашения и забрать Рэйна себе.       Их близость сносит крышу похлеще запрещенных веществ, Пхайю то вколачивается до предела, то выходит почти на всю длину, но как бы ни было упоительно, он не стремится продлить удовольствие, ведь цель у него совершенно иная. Остатки самоконтроля рассыпаются, и после серии особенно безжалостных толчков он изливается с гулким рыком, а Рэйн кончает вслед за ним, содрогаясь в конвульсиях и покачиваясь на волнах чистого блаженства.       Все еще оставаясь внутри, Пхайю выпутывает Рэйна из рукавов рубашки, а когда отстраняется, сперма из растерзанного отверстия начинает медленно стекать вниз, расплываясь липким пятном под ними и пропитывая обивку насквозь.       Никто из них не бежит в ванную и не вытирается — это потом Рэйн будет стыдливо прятать глаза, а Пхайю закажет химчистку. Сейчас же они откидываются на подушки, грязные и потные, но пребывающие в пленительной неге. События вечера не стираются — перекрываются полученным наслаждением, и, поскольку Пхайю утолил свой голод, насытившись всласть, то и беседовать теперь позволено без опаски.       — На самом деле он просил у меня номер Сига, — выводя на плече Пхайю незамысловатые узоры, мягко произносит Рэйн и улыбается.       Взгляд Пхайю отчетливо говорит, что плевать ему на все объяснения, потому что в следующий раз он и цепью не поленится приковать, если кто-нибудь черту переступит. Но вслух свои мысли не озвучивает, а оставляет на щеке возлюбленного невесомый поцелуй и прижимает к себе со всей нежностью, на которую только способен.