Поцелуй не меня

После — стыдно. После от себя тошнит. Иван сдерживает позывы и замирает, позволяя омывать себя. От этого плохо, он не может сдвинуться, он не может никого подвести. Удовольствие по всему телу оборачивается в кошмар, ощущения от чужих прикосновений — как жгучие метки на коже. Его опекун доволен. Он что-то урчит, и Иван растягивает губы в улыбке, но что-то он умудряется не скрыть. Урчание тут же становится беспокойным, Ивана осматривают, «не подводи меня», шепчет Лука гипнотическим голосом, и Иван просто повторяет его слова. Первый раз — тяжело, Лука был очень мил, просто непривычно… он успокаивает опекуна раз за разом, пока его усики не прекращают вибрировать. Воет он уже у себя в отсеке. Не в голос, конечно — он же может помешать другим. Это будто вырывается из него с дыханием, с тем, как он сползает по спине. Почти плачет. Но не может расплакаться. А утром он видит Тилла. Тилл рисует что-то маркером на стене, на которой, разумеется, нельзя рисовать. У него лямка гитары сползает с плеча, и гитара даже подбадривает его какими-то изощренными выражениями. Иван вздыхает. — Не надо, пожалуйста, — просит он твердо, делая несколько шагов вперед. — Ты портишь наш дом. — Да? — Тилл оглядывается и ухмыляется, закусывая маркер. — И что ты мне сделаешь, мишка? Это м и ш к а отражается в сознании, заставляя замереть на месте, будто споткнуться об образ. Тилл смешной и наглый, лезет, а потом смущается сам, Тилл целует его так, будто правда хочет целовать, Тилл… Иван зависает так, что Тилл рисует знак бесконечности у него на лбу и сбегает, едва-едва не успев быть пойманным. Кажется, Тилл понимает, что что-то не так. Кажется, понимают вообще все — Суа просто щелкает пальцами у него под носом, когда Тилл пытается начать швыряться едой, потом толкает в плечо, чтобы Иван сошел, наконец, с лестницы, с которой спускался Тилл, потом… Иван знал, что сходит с ума, но не знал, насколько же сейчас это будет портить его жизнь. Потом Иван видит, как у Тилла идет кровь из носа и машинально тянется за платком, а Тилл бьет его — и голосом Луки говорит: — Никто не разрешал тебе ко мне прикасаться. Лука едкий. Лука красивый. Иногда он не надевает форму, и в нем видна трагичная хрупкость, которой никогда не было в Тилле. Тилл — острые углы и агрессия. Лука — удавка на шее. За очередную мелкую, мелочную хрень Иван бьет Тилла по лицу, выпуская всю ярость и любовь и лишь боится — не сломал ли он при этом хрупкого Луку. Не сломал. Потому что это Тилл смеется. Лука в Саду иногда забирается повыше, и Иван прицельно идет к нему. Ему приходится преодолевать себя, с каждым шагом все больше и больше. Лука слушает музыку, он занят. Но его улыбка при виде Ивана ядовитая. — Что, все-таки пришел за добавкой? — Лука подмигивает. — Я не буду его больше изображать. Ты мне омерзителен. Иван сжимает кулаки. Иван двигается большой горой. и Лука — ничто против него, его можно сломать одним движением. Лука это понимает, но не двигается с места. Самоуверенная тварь. — Мне нужно не это, — говорит Иван, и Лука поднимает брови. — О? Тебе рассказать, как трахаться, если в следующий раз ты будешь снизу? — Нет! — зло говорит Иван и встает почти вровень. У Луки бледные губы. — Сделай так, чтобы я не видел в нем тебя! Не видел одного человека! Иван скрипит зубами, а Тилл… Лука медленно стаскивает наушники. Он проводит пальцами по губам. Он напоминает цветок с нежными лепестками. Ядовитый. — Это я могу, — задумчиво говорит Лука. — Обещай слушаться. — Что? — Иван откровенно теряется. Тилл усмехается. — Обещай во всем до последнего слова меня слушаться. И я подумаю. Иван зависает — но он ничего не способен сделать с этим взглядом. Он медленно, как в гипнозе, кивает. А Тилл снова смеется. — Хорошо. На колени. Иван не понимает. Иван спрашивает: — Это что за шутки? Иван смотрит в глаза Тилла и видит в них злость. — Ты обещал мне, — мягко говорит Лука и спрыгивает со своего места. Шатается — будто плохо стоит на ногах. — Я не буду играть с тобой по-другому. Иван кусает губы, с трудом сдерживая злость. И медленно, по одному, опускается. Что ему терять. Он не может больше жить в этом ужасе. Он не может жить с ощущением, что целовал Тилла, но тот об этом никогда не узнает. — Молодец, — Лука тихо смеется. — Хороший мальчик. Он приближается, а Иван старается справиться с теми ощущениями в теле, которые вызывает унизительная фраза. Он не знает, что это — не похоже на возбуждение. Но удается все же сказать, не дрогнув голосом: — Не думай, что я соглашусь на все. — Дерзкий, — Лука касается его щеки и мягко ведет пальцем по губам. — Ты бы понравился Хёне. На его лице расцветает улыбка, полная такой нежности, что Иван замирает, позволяя делать с собой что угодно. Лука оживает, у него загораются глаза, а затем он прикрывает ресницы — и хохочет, хохочет, захлебываясь слюной: — Но Хёны здесь нет! — он сдвигает руку, впиваясь пальцами в волосы Ивана, притягивая его к себе ближе. — Хёны здесь нет, понял? Иван толком не понимает — он и не знал Хёну особо. Но он перехватывает ладонь Луки, потому что тот тянет уже откровенно больно, а с места не поднимается — не может, будто безумный взгляд Луки приковывает к месту. Лука резко выдергивает руку. — Никто не разрешал тебе меня трогать! — голос у него ломается. Сразу же. Лука сжимается будто всем телом, а затем отвешивает Ивану пощечину — такую сильную, что они оба едва не заваливается. Больно. Кружится голова. Так они и замирают — оба, и во взгляде Луки уже намного больше растерянности. Он обнимает себя одной рукой. Та, которой он бил, покраснело. Шумит в висках. — Этого достаточно, чтобы ты перестал увидеть своего урода во мне, — чеканит Лука обессиленно. Иван вскидывается, но Лука приправляет. — Вы все уроды, он не особенный, — он садится — падает? — где стоял. Прямо перед Иваном. Так получается, что Иван теперь смотрит сверху вниз. Так и получается… — У тебя хрупкие кости, — вспоминает вдруг Иван. Лука хмыкает и запускает руку в волосы. Из него будто силы выпило. — Ушиб будет. Не в первый раз. Ты вставать будешь или нет, мишка? — безразличие в его голосе мешается с поддевкой. И Иван неожиданно для себя понимает, что не злится. Что вот сейчас Т… Лука не выгоняет его отсюда. Что он сидит, смотрит и видит только Ивана — даже призрак Хёны куда-то пропал из-за его плеча. — Это приказ? — уточняет Иван, едва не сглотнув. Лука бросает на него удивленный взгляд — будто видит там нечто новое. Усмехается. Криво. Вот так у него некрасивое лицо. — Я думал. тебе достаточно, — он сдвигается и берет лицо Ивана в ладони. Смотрит — явно на щеку, на красный след. — Разве он бы сделал так? Иван дрогает и снова проседает под гипнотическим взглядом. Лука улыбается. И из горла само собой, снова, вырывается: — Он бы меня даже не заметил. — Бедный мишка, — без малейшего интереса говорит Лука, не выпуская его лицо. — Больше всего на свете хочешь быть нужным, да? Чтобы заметили? Иван пытается вырваться, но почему-то хватка Луки оказывается сильнее. — Я заставлю тебя пожалеть об этом желании, — обещает Лука и наклоняется — будто бы для поцелуя, но он всего лишь касается носом его носа. — Веришь? Иван ничего не может сказать. Он получает вторую пощечину.