everything.

Everything, I promise you everything And I’ll give you all I can give And stand by your side. Everything, I promise you everything, Just swallow your medicine And you’ll be all right. Gabriel Bruce – Perfect Weather.mp3 - Ну, что? Я медлю, поднимая взгляд от струн; почему-то в этот раз на это требуется чуть больше времени, хотя я знаю, какую реакцию это вызовет. Все будут рады, что у нас в арсенале будет ещё одна песня, парни будут сами писать партии под свои инструменты; мне придётся сто раз прогонять её с тобой; едва дослушав текст до первого припева, ты будешь смотреть с видом «это-уж-слишком». Уже смотришь. Может, ты единственный, кто и правда вслушивается в эти тексты, потому что… - Неплохо, - вот и всё, как отзывается Бонхэд, остальные и вовсе думают о чём-то своём; Тони к концу моего смятого исполнения что-то уже постукивает за установкой, ленивый, слегка размазанный ритм. - Это пиздец, - ты произносишь одними губами, глядя на меня, и я, наконец, могу усмехнуться, не чувствуя тяжести внутри, потому что – да, ты прав, это именно он. Бонхэд не произносит больше ничего, только кивает одобрительно – ему, наверное, всё равно, что за текст, если его партия будет хороша, и это мне в нём нравится. Он и Гигс потягивают пиво; последний, кажется, несколько обгоняет соперника - наверное, именно поэтому его вопрос, обращённый к Полу, звучит по-детски растерянно и слишком громко: - Что за чушь, у них же нет сестры, а? Ты выдаёшь очередную нелепую фразу, о которой никто и не вспомнит, и которая, вопреки тому, что ты улыбаешься этим двум придуркам, развалившимся на диване, выстреливает именно в меня: - Это я сестра, чуваки. Придурковатое выражение твоего лица не даёт мне загореться смесью гнева, отчаяния и возбуждения; вы втроём пытаетесь перебрасываться нелепыми шутками, разгоняя этот мотив ещё какое-то время, пока не исчерпываете скудные запасы остроумия, и я тянусь к столику за банкой противно тёплого пива; репетиция, похоже, на сегодня окончена. - Нет никаких шансов, что я, блять, буду это петь, - твой горячий шёпот и въедливый взгляд прищуренных глаз – в миллиметрах от меня. ------------------- Мы всё пытаемся репетировать, хотя практически с самого начала становится понятно, что ничего не получится. Скорее всего, мы просто прогоним те четыре песни, которые уже получаются с минимальным количеством ошибок, и разойдёмся по домам. Ты, как обычно, опаздываешь – в этот раз хотя бы не на сорок минут, а на почти приемлемые 10, но я не в настроении радоваться прогрессу, меня бесит сам факт, и практически всю репетицию я игнорирую тебя, насколько это возможно. Не знаю, замечаешь ли ты это вообще. Сегодня ты шумный, вертлявый, и от тебя пахнет мятной жвачкой, здороваешься со всеми подряд, вешаешься на Бонхэда, пытаешься обнять Тони через стойку – но он очень мило отодвигается, и мы начинаем играть. И ты попадаешь в ноты. В какой-то момент ты влетаешь лицом в микрофон и разбиваешь губу; сдавленные ругательства и шипение. Пол разворачивается к тебе, и я смотрю на то, как он рассматривает твоё лицо с выражением некоторого беспокойства, но, судя по всему – ты стоишь спиной ко мне, и я могу оценить ситуацию лишь по выражению лица гитариста – ничего страшного с тобой не произошло. Похоже, тебя устраивает это его внимание к твоей персоне – и я чувствую укол чего-то неопознаваемого внутри от того факта, что ты так и не развернулся ко мне, не показал мне, что там случилось с твоим лицом. - Жив? Ну, заново тогда, - я начинаю песню с начала до того момента, как ты отзовёшься, и, в итоге, всё же ловлю направленный на меня раздражённый взгляд. Когда мы заканчиваем с Sister’s Lover, наступает небольшой перерыв, во время которого я, всё же, не выдерживаю и подхожу к тебе. Вблизи я чувствую, как от тебя несёт алкоголем, и сигаретами, и травой. И, если приблизиться ещё – тёплый запах кожи под несвежим полосатым свитером. - Ты что, пил? Лиам? - Пропустил стаканчик, - ты стараешься говорить расслабленно, пытаешься обезоружить улыбкой, но этот день уже не спасти. - Блять, мы же договаривались! Если честно, я сам не знаю, почему это временами так выводит меня из себя. То, что он пьёт где-то, шатается чёрт знает с кем, опаздывая на репетиции. Всё это, за скобками, за пределами этих бетонных стен. Хотя сегодня он почти не фальшивил. - Ну, я подумал, что так будет даже лучше? Без напряжения, понимаешь, о чём я? Согреть связки. Всё такое. От взгляда на его чуть расширенные зрачки, на распухшую губу с начинающим расцветать на ней синяком мне становится совсем не по себе. - Тебе, блять, вообще не надо думать, Лиам, - я сам не замечаю, как начинаю повышать на него голос; орать, как он обычно говорит. – Тебе надо просто делать то, что я тебе скажу, неужели так сложно? - Я думал… - Закрой свой рот. Пол, Тони, Гигси – все деликатно делают вид, что я не ору на него. - Заново, - я возвращаюсь к инструменту; сил смотреть на кого-то из них у меня попросту нет. ------------------- Луиза замечательно рисует, и, когда он попадает в наше скромное жилище, он долго, убрав руки за спину, разглядывает её пришпиленные к пробковой доске наброски – женские фигуры в разной одежде, она пыталась выиграть какую-то стипендию для обучения на модельера. - Да у неё талант. Как называется эта штука? Жабо?.. – он тыкает пальцем в рисунок, от чего карандашный контур слегка размазывается. Я бы с удовольствием побеседовал об этом, но в другой раз, сейчас у меня нет совершенно никакого терпения. - Ты ведь не об этом тут собираешься говорить? - Что? – снова вполоборота, снова этот растерянный вид, снова словно действительно не понимает. - Чёрт возьми, раздевайся, Лиам. ------------------- Он потихоньку выпутывается из одеяла, из потных объятий моих рук, делая это медленно, притворяясь, будто сожалеет – но, как только он устраивается в хлипком кресле напротив кровати (глядя на него, я не могу не встретиться в отражении со своим помятым, взъерошенным двойником, у которого совершенно невменяемое выражение лица – и ужаснуться, что именно так он может видеть меня, когда я лезу на него, к нему), к нему возвращается его обычная резкость движений, и он шарит рукой в ворохе одежды в поисках сигарет. Это те первые минуты, когда его ещё не волнует, что он ещё раздет. Я подталкиваю к нему пачку тонких ароматизированных – Луиза разбрасывает пачки тут и там, и я точно знаю, что одну найду на тумбочке у кровати. Этот контраст из его растерянности, неверия в то, что происходит, когда он оказывается в моих руках и цепкого, не прощающего промаха взгляда после, всегда казался мне неестественным. - Я успею в душ? - Мы успеем ещё раз. - Да? Это что-то новенькое, - манера так держать сигарету и вздёргивать подбородок появилась у него совсем недавно; это тоже что-то из арсенала жестов недоразвитой проститутки, как по мне. – И с чего вдруг? Никуда не торопимся? Мне нужна вода, и сигарета, и выйти отсюда, и не возвращаться. Его лицо вдруг расцветает; он прокручивает в голове тот быстрый диалог с Лу, когда мы оба вернулись домой, а она выбегала по своим делам, странным делам невесты. - Серьёзно, Ноэл?... Пока она выбирает туфли?.. Ёбаные свадебные туфли принцессы, туфли её мечты, которых, к счастью для нас сейчас, нет ни в одном ёбаном магазине, похоже. Ты покидаешь кресло, опускаясь на мои колени, и мне кажется в этот момент, что ты жалеешь меня – только и всего. Но твоё лицо просто светится от самодовольства, и это, пожалуй, о чём-то должно говорить. ------------------- - Ну и зачем ты это…? Сказал? Сделал? Разрешил мне узнать? Я ненавижу тебя в этот момент, и я даже ничего не могу сейчас сделать. Ты стоишь слишком близко ко мне, и твои волосы пахнут этим странным шампунем с маминой полки, смесь персиков и пластика. И табак. - Ты сам хотел знать, - слишком рассудительные слова, слишком правильно. Это не значило, что я хотел знать правду. Важно было, чтобы это всегда был только я. Какая глупость, и, вероятно, я болен, но он не имеет права даже подумать об этом. Ты предпринимаешь последнюю попытку, и этот ноющий тон делает всё только хуже. - C’mon, Ноэл, мне скоро двадцать лет, я… - Боже, заткнись. У меня просто нет сил, и я не хочу слышать и знать это так, не эти ноющие оправдания; я вообще не хочу об этом знать, и мне проще сделать вид, что никого больше не было. Чего я вообще от него хотел?.. Я отворачиваюсь к серой стене, сдираю неровные потёки застывшей краски. Он всё трётся вокруг, он ждал от меня не этого. Уничижительных шуток, вспышки гнева, но не этого скорбного молчания. Боже, мальчик всего лишь потрахался с кем-то ещё. Представь, что у тебя была мечта; самая больная и чистая, и от того, что она именно такая, тебе чертовски страшно доверить её кому-то ещё; и вот однажды твоя мечта приходит к тебе и говорит… «Ну, надеюсь, тебе хотя бы понравилось». «Я убил бы вас обоих». «Где ты его нашёл? Он тебя подцепил?». «Твоё лицо просит быть разбитым». Ничего не было, никогда. Может, всё это бегущей строкой написано на моём лице, потому что, помимо нелепой обиды – о, боги, он же в чём-то признался, а я не похвалил его за смелость, не сказал, что прощаю его уже только потому, что он, такой умница, смог из себя это выдавить… – на его лице проступает настоящее беспокойство. И то, как он пытается заглянуть мне в лицо, держит руку у моего плеча, не решаясь прикоснуться – это по-настоящему уморительно. - Ноэл? – это тихий и безнадёжный шёпот, которого я не слышал от него очень давно. Он чертовски волнуется. Наверное, потому что через двадцать минут нам выходить на сцену, и я вдолбил им всем в голову, что это всё невероятно важно для нас. - Не переживай, - я отодвигаю его руку, жалею, что не могу сейчас послать его. – Этот концерт очень важен для меня. Пока он стоит в оцепенении, я исчезаю в мягкой тьме душного бара. И уже после выступления, где он был хорош, как никогда, как всегда, когда не думает, что я смотрю на него – он отплывает к барной стойке, и всё его лицо выражает максимальную мрачность. Разглядывая его профиль так, делая вид, что слишком занят общением с одним из парней, которым понравилась наша музыка – я понимаю, что прощаю его, хоть он и не просил об этом. И что никогда не смогу простить. ------------------- - Я лежал тут без сна, думал о тебе. Я слышу лишь дыхание в телефонной трубке. - Правда? - наконец, он отвечает; совсем как девчонка, которая прихорашивается перед понравившимся парнем. Во мне две банки пива, и Луиза ушла, хлопнув дверью. И это ничего не меняет, если честно. Он ждёт. - Думал о том, что ты сказал. - Что я сказал? - Про то, что было, и… Неважно. Это всё неважно. Я всё равно люблю тебя. Мне важно сказать это перед самим собой, в первую очередь. Потому что, если честно, я не совсем уверен. Это та уверенность, такие слова признания, после которых Луиза ответила «да» и взяла кольцо. Для него у меня нет ни кольца, ни правильно звучащих обещаний. Он, наверное, не вполне понимает всей глубины признания, но его голос звучит чуть веселее, когда он отвечает. Чуть веселее, чем все эти бесконечные недели после. - Я тоже про тебя много думал. Он не выдаёт никаких признаний после, никаких важных слов. Мы просто слушаем друг друга, говорим ни о чём, пока он не удаляется спать. Я слышу в его голосе улыбку; как и он – в моём, и от этого становится словно немного легче. ------------------- Когда мы едем в первый тур, тебе от меня не скрыться. Хотя, может, ты и рад бы. Мне кажется вполне естественным то, что случается между нами – это цена, которую тебе приходится платить за всё, что происходит. За твои «принести – подай», за новые шмотки, на которые ты неосторожно спускаешь свои пока ещё относительно скромные заработки, за мои песни, которые ты поёшь, за людей внизу под сценой, которые повторяют эти строки и воют твоё имя. За эту новую стрижку, которую меня всегда тянет поправить, и за то, что все эти песни посвящены тебе. Но последнее тебя, похоже, мало беспокоит – тем более, что ты теперь довольно часто обдолбан, как и я, и в таком состоянии ты не рефлексируешь, не сходишь с ума из-за того, что просто… случается. Если смотреть на всё это со стороны, выбросить из головы твои неловкие улыбки, тихие смешки, эти взгляды мне в спину, когда я чем-то занят – может показаться, что это всё не то, чего тебе хочется. Мне не скрыться от самого себя; и отвращение, которое я испытываю к самому себе, закатывая твой джемпер, чтобы впиться в твою кожу, или просовывая руку под ткань твоих брюк, когда ты напускаешь на себя обдолбанный вид, словно не понимаешь, что происходит, лишь сгущает краски у жажды, которая душит меня в такие моменты. Ты защищаешься, делая вид, что я делаю это с тобой, а ты лишь позволяешь. Мне такие защиты недоступны, и от этого облегчение, которое я испытываю, вгрызаясь в твои расслабленные губы после оргазма, попросту вымывает из меня остатки этой боли. От глубоких толчков внутри твоего тела тебя всё ближе подталкивает к изголовью, и в какой-то момент ты просто ритмично ударяешься головой о его деревянную вставку; и в этот момент отчаяние в твоих глазах настолько сильное, что начинает мешаться со слезами. Я знаю все твои мысли – от и до; о том, что Бонхэд в соседней комнате, и орущий телевизионный матч через стену не перекрывает это непотребство; и о том, что ты с самого начала ныл, что тебе всё ещё больно, и, несмотря на то, что ты сдался сам, ты всё равно будешь представлять себя жертвой, пошедшей на уступки. Моя ладонь ложится под твой затылок, и от этой нехитрой заботы твоё лицо немного расслабляется, и вот уже ты тянешься ко мне за поцелуем сам. ------------------- Ты выглядишь до смешного сосредоточенным, когда вчитываешься в ещё один мой черновик. Ему суждено быть пересобранным ещё несколько десятков раз. Наконец, отрываешься от текста. - Мы не делаем ничего плохого, - я знаю, что ты сам в это не веришь, но почему-то решаешь убедить в этом меня, словно я нуждаюсь в таком утешении больше, чем ты. Твоё лицо растеряно, открыто и прекрасно, и вот ещё есть полтора дня, когда нам никто не сможет помешать. Это один из тех моментов, которые я постараюсь запомнить на всю жизнь. Которым суждено быть стёртым ещё несколько десятков раз. - Детка, это всего лишь текст. Ты поднимаешь на меня глаза; губы улыбаются, но взгляд словно ищет двойное дно. Я сам в это не вполне верю, но мне хочется тебя в этом убедить. ------------------- Когда ты теряешь голос, мне приходится реагировать за двоих. Ты беспомощно, словно рыба, открываешь рот, всё ещё силясь что-то сказать, пока мне не приходится рявкнуть на тебя, потому что от этого всё может стать ещё хуже. - Да, Ноэл прав, не напрягай связки, - вклинивается Пол, и, блять, его ты почему-то слушаешь. Мне приходится спуститься в холл, чтобы как-то обдумать, что делать дальше. Я уже несколько недель не звонил домой, и уже даже не знаю, ждёт ли меня там ещё хоть что-то, кроме пошлой прощальной записки и демонстративно выставленных чемоданов. Почему ты слушаешь его, а меня – нет? И что нам делать дальше. Всякая банальщина типа чая с мёдом (Алан говорит, это плохая идея, мёд – аллерген), покой, тебе, блять, даже чипсы нельзя – они могут поцарапать горло, и я впервые за чёрт знает сколько времени чувствую свою ответственность; снова отвечать за тебя, как за маленького. Находиться с тобой в одном пространстве сейчас почему-то невыносимо, но это не так страшно, потому что находятся желающие тебя развлечь. Так мне казалось, пока я не вернулся к тебе в номер; ты сидел в кровати под одеялом, подтянув ноги к подбородку, и бессмысленно пялился в сменяющие друг друга картинки на экране. Свет погашен, лишь голубые блики на твоём лице. Ты пытаешься произнести моё имя, я узнаю его в этом бессильном выдохе, и мне даже шипеть на тебя не хочется, чтобы ты молчал; силы совершенно покинули меня, пока я метался между отелем и супермаркетом, накидывался в баре на первом этаже, болтал с Аланом, словно ничего не происходит. Я прокручиваю в голове всё происходящее в последние дни, недели, месяцы. Может, это нервное. Может, ты просто не хочешь больше этого всего. Такая форма отрицания. Может, просто слишком много концертов. Тебя никто петь-то толком не учил. Я нахожу твою руку поверх одеяла и сжимаю твою ладонь; за последние несколько месяцев она стала костлявее, кольцо спадает с безымянного, и тебе пришлось переодеть его - и я впервые задумываюсь о том, что ты вообще ешь; в последнее время, пожалуй, я чаще всего видел тебя лишь с пачкой чипсов и жестянкой пива или колы. Меньше всего мне хотелось бы снова, как в детстве, быть тебе нянькой. Мне хочется сказать тебе что-то обнадёживающее, что всё наладится и такое бывает. Я мысленно отмечаю для себя, что надо найти тебе кого-то, кто научит распределять нагрузку правильно. Но это будет потом, после грёбаного тура. Который может закончиться, похоже, прямо сейчас. Я слышу, как твои выдохи становятся мокрыми, неровными; ты дышишь через рот и прижимаешь рукав растянутой кофты ко рту, чтобы заглушить эти нелепые звуки. - Ты что, плачешь?.. Вот и всё, что я могу сказать; вот и всё. Не отвечай мне. ------------------- В итоге, когда появилась Мэг, всё стало совсем странно. Я искренне не понимал такой реакции, потому что, казалось, на присутствие Луизы в моей жизни ты реагировал спокойно. Может, потому, что мы оба понимали (причём ты, скорее всего, с большей ясностью, мне же было выгоднее это отрицать), что Мэг решила взяться за меня всерьёз. Это такая глупость, и всё же я пообещал тебе, объёбанному, влажному от пота, спермы, смазки, с запахом моей кожи на тебе, со вкусом шампанского на губах – что больше это не повторится, и опрометчиво сел на край постели, продолжая одеваться, когда ты стал бить меня – сперва слабо, из нерастраченной злости и жажды внимания, а потом и всерьёз; ты продолжал осыпать меня ударами и оскорблениями, с каждой секундой всё менее оригинальными, дойдя, в итоге, до отчаянного повторения одних и тех же слов. Мне удалось перехватить твои руки, когда ты выдохся – или загорался для следующей вспышки злости – и мы упали так на кровать, вновь пытаясь восстановить дыхание, как и несколько душных минут назад. Ты продолжал прерывисто бросать мне это смешное и страшное «ненавижу», и я малодушно разрешил себе разомкнуть руки, дать тебе вырваться, вновь расстегнуть мой ремень, чтобы в этот раз ты сел на меня и сделал всё сам. ------------------- Какое-то время мы действительно держали дистанцию и совсем не говорили об этом; тебе хватало наглости пользоваться формальными приглашениями в гости, которые я или Мэг иногда тебе бросали. Больше всего я боялся, что не выдержу и сделаю это с тобой в нашем с ней доме. Ты ждал. И продолжал приходить. И я знал все эти чёртовы сплетни, которые даже до газет ещё не долетали. Тебе хватало благородства делать вид, что мы всё ещё братья, просто братья, и никогда больше. Если бы я знал, как это будет выбешивать меня – вытребовал бы запретительный ордер. Но ты даже ничего такого ужасного и не делаешь. ------------------- - Я лежал без сна, думал о тебе. Это было чертовски неожиданно после всего того дерьма, что он на меня слил в последнее время. После того, что я даже сына его не захотел увидеть. - Это ведь ничего не определяет, правда? - Я никогда и не…, -я пытаюсь оправдаться, ведь всё это дерьмо больше не про меня. И ночные звонки его больше не про меня. Но он не даёт мне закончить: - Почему бы не начать всё заново? - и, чтобы не дать мне возможности даже вздохнуть, тут же выдаёт. – Просто забыть, что всё это было. В конце концов, мы всё ещё… Он не может произнести это слово, это так смешно, потому что именно им он часто упрекал меня. - Лиам, сейчас два часа ночи, я… - Просто выйди в другую комнату, в чём проблема? И я почему-то действительно плетусь вон из спальни. - Ты пьяный и звонишь мне? - Хотел тебя услышать. - Это всё просто отвратительно. - Было; с самого начала. Он не умеет врать, по крайней мере – мне. - Почему ты не хочешь вернуться ко мне? – вопреки всему на свете, это говорю я. Несмотря на грядущие возмущения Мэг, решаю закурить в гостиной. Я слышу, как он мысленно перебирает ответы. Слишком драматичное «я тебе не нужен», жертвенное и женское «тебе нужен не я», рациональное «зачем?». - С тобой я чувствую себя… Слабым. Бесполезным, - это начало откровения, к которому я не готов; не сейчас, не в два часа ночи, не в ту ночь, когда Анаис выбрала плакать безостановочно и едва успокоилась. – беззащитным тоже, но… слабым – чаще. - Это тебе говорит твой терапевт? (Что это должно говорить мне?) - Возможно. - Поверить, блять, не могу. - Ну так что? Этого вопроса достаточно, чтобы понять – он хочет вернуться. Конечно, он хочет. - Ты можешь больше не звонить по ночам? - Бросать камни тебе в окна? - Ты же чувствуешь себя плохо рядом со мной. Зачем?.. - Отлично, попаду ими в тебя. Он не говорит ни «да», ни «нет», и в этом больше нет обещания. Это приглашение сделать первый шаг, и я от него отказываюсь. ------------------- Он удивительно притихший; в этом доме, кроме него, ещё не было никого – из-за попыток вежливо поделить имущество и прочих насущных дел я сам едва ли раз десять тут ночевал. Честно говоря, несмотря на то, что дом практически новый, я всё же почти ненавижу его; слишком многое тут уже пришлось пережить. Он замирает в холле и не идёт дальше, пока я жестом не приглашаю его; и в этот момент я понимаю отчётливо, как никогда, что эти годы сделали своё дело; вполне возможно, передо мной сейчас совсем другой человек, и я двигаюсь с ним по тонкому льду. И хочу провалиться. Когда он сядет напротив меня в удивительно стерильной, серой гостиной, и даже телевизор будет выключен – я впервые осознаю, что это первый раз за бесконечное количество лет, когда мы так близко, и между нами больше никого нет. И это больше ничего не значит. Ничто не может отвлечь нас друг от друга, и это не горячо – это горько, потому что молчание в этой комнате осязаемо. Всё, о чём я мог бы его спросить, я успеваю прочесть в его Твиттере. Про что-то более весомое говорить боязно и неуместно. Он волен встать и уйти, и у меня уже нет никаких сил его удержать – но он почему-то всё ещё здесь, и он сокращает расстояние между нами, садясь рядом. Я вытягиваю руку так, чтобы он мог дотронуться при желании; он этого не делает, но садится вполоборота, подпирая голову рукой, и от этого мне становится менее неловко. В конце концов, конечно, я пытаюсь его напоить. Не то, чем стоит гордиться – но, несмотря ни на что, я знаю, что он не сможет отказать. Конечно, не в былых масштабах. И, когда он уезжает под вечер, мне впервые хочется включить свет в этом доме; выбрать музыку. Нам требуется ещё три таких визита, и с каждым из них я ненавижу этот дом всё меньше. И он задерживается всё дольше, закрывшись от остального мира авиарежимом и обещаниями всё сделать завтра. Его отмазки о том, где он и с кем, очень смешно слушать со стороны, потому что, наверное, все всё понимают. Едва ли, конечно, осознают масштабы. Но. Внутри у меня что-то трепещет лишь оттого, что сегодня он остаётся спать в этом доме, и это ужасно глупо, сказал бы мне кто такое, когда мне было 20, 25 – я бы поднял его на смех. Впрочем, у того, кем я был тогда, была бесспорная привилегия касаться его практически каждую ночь. Судя по всему, он думает о чём-то схожем. Это было давно. И словно уже не про нас. Это тонкий лёд; я хочу провалиться. Мой язык заплетается, и он сам излишне весел от выпитого, когда я решаю показать ему, наконец, второй этаж. - Гостевые спальни, - я прохожу мимо трёх практически идентичных комнат, отличаются в них лишь оттенки обоев на стенах, да и всё. – Любая на твой выбор. Они для детей, если, конечно, те захотят сюда наведаться и остаться. Я стараюсь не думать об этом слишком долго. Просто отвратительно, каким сентиментальным становишься, перейдя определённый рубеж. В этом коридоре горят тёплым светом лишь маленькие настенные светильники; он прислоняется к стене, наблюдая, как я сную между комнатами, проверяя, есть ли там полотенца и всё такое. Эта чрезмерная деятельность попросту помогает мне не думать. Чувствуя его взгляд, я оборачиваюсь. - Очень милое пристанище. Он стоит, опираясь на стену, и тёплый свет льстит ему, как, наверное, льстит и мне. Ты ведь не об этом собирался говорить? Ему нужно время, чтобы сказать это, словно с разбега прыгнуть в воду. И я знаю, что не оставлю его там. - Не надо гостевых спален.