Просто

Когда Илья вдруг зовёт его в гости посреди вечера, Фил даже не удивляется. Ну то есть как — удивляется, конечно, но так, несильно; да и трудно особо на это ресурсов найти, когда нацепляешь первые попавшиеся шмотки и вываливаешься из квартиры в такси, даже толком не подумав ни о чём. А о чём думать-то? Это же Илья, этим всё сказано: очень уж внезапный… мужчина. Дорога недолгая, таксист бешеный (не тот самый, но да), крепкая металлическая дверь нарисовывается перед глазами и тут же открывается — или не тут же, но время настолько расплылось, что уже, в общем-то, похуй. За порогом — оно самое: безумные драконьи тапочки, топкий вязаный плед вокруг всего тела, устало-довольно-приветливое подзаросшее лицо под копной шевелюрного чернобела. Смотрит. Завлекает. — Быстрый ты. Заходи. Фил заходит. Вплывает в зал, в диван с ногами (не диван с ногами, а он, Фил). Осматривается. Всё такое мягкое, ладное, бело-бежевое — как будто кремовое, наверное, только крем не приторный-мерзкий какой-то, а просто приятный, даже… обнимающий, что ли. У стен шкафы, стеллажи с фигурками, на столике перед диваном пыхтит маленький чайник, а Илья приземляется на противоположном конце у подлокотника и стягивает весь взгляд в себя сразу. Как всегда. — Будешь? — ловкие пухлые пальцы берутся за пустую чашку. — Свежий. — А то. Трудно придумать что-то лучше горячего крепкого чая после промозглой улицы — а Фил и не придумывает, собственно. Сидит, отпивает глоток за глотком потихоньку, поглядывает на Илью, занятого тем же самым. И Илья поглядывает на Фила. Подтягивает к себе босые ступни, прячет под плед, но не полностью, половиной. Фил тихо сглатывает чай. Или не тихо. — Скажи, я тебе нравлюсь? Вот так, значит. С ходу, в лоб, без всяких там… этих. Угольные глаза сканируют, но без нажима, обыденно. Как будто рядовой вопрос. — Ну… — да говори уже, чего теперь, — вообще-то, да. — Взаимно. Да? Стоп. Фил моргает пару раз, не очень понимая. Лицо Ильи не меняется, он просто ждёт. И нервов почему-то нет. Хотя так-то логично. Ни тебе бесполезных рук на плече, ни бестолковых сбивчивых слов, которые больше путают, чем помогают. Только пространство, и тишина. Чашка мирно греет покрасневшие кончики пальцев, пряди волос висят перед глазами соломой, и как-то даже не тянет зачесать их прочь — напротив, из-под них будто ещё приятней наблюдать за Ильёй: как обычно, из укрытия, но на виду. Вот и донаблюдался. — Ебануться. Илюхины уголки губ в ответ на это начинают медленно-медленно-медленно вскарабкиваться наверх, и Фил даже не сразу понимает, что тупо копирует: губы расплываются, выпускают наружу зубы и вот уже шпилят друг в друга лыбами во всю александро-ильинскую, без стыда, без удержу и без всего остального тоже, пока в их диванную реальность вдруг не врывается с характерным мявком нечто совершенно кошачье. Это кошка. — О, Майя, ты чего тут? Огромный британский комок живой серой шерсти привычно ластится к кокону из Ильи и пледа и смотрит уже из капкана ласковых напитанных рук прямо на Фила, своими ярко-жёлтыми прожекторами, — то ли с вопросом, то ли с требованием. — Смотри, Май, это Фил. Он немного того, но это только плюс, если так подумать, — Илья тихо смеётся и легонько подталкивает Майю вперёд. — Фил, протяни палец. Только аккуратно. Как под гипнозом (а может, и без всяких как), Фил осторожно ползёт по обивке дивана ладонью примерно до середины, сползает немного вниз всем телом на каком-то инстинкте и только затем чуть вытягивает палец. Майя же бесшумно, шаг за шагом подкрадывается, шевелит ушами, сближается с пальцем, тычется в него мокрым носом, обнюхивает — и трётся уже лбом, старательно мимикрируя под мопед. Под мопедик. — Есть контакт, — мурлычет с Майей почти в ритм Илья. — Тут ещё Эля у меня, кстати, но она где-то ховается. Ща, погоди. И, недолго думая, он съезжает из нутра пледа на пол, где устраивается напротив неприметной междушкафной щели, как какой-то гигантский вареник с выглядывающей из-под чуть задравшегося теста начинкой, и просто… лежит в ожидании, благостно постреливая взглядами в Фила, которого потихоньку, вверх по светлому рукаву, осваивает осмелевшая Майя. — Можешь погладить, она разрешает, видишь, — мягкая шерсть уже сама оккупирует ладонь, напрашиваясь на всё сразу. — Только не живот, пока рано ещё. Лучше всего голову. Да, вот так… Всё это звучит почему-то как секс по телефону — ну, без секса и без телефона, правда, — но Фила это даже не смущает: он гладит Майю, глядит на распластанного Илью на полу и принимает эту шизу всей кожей, как есть. Хотя Фил же смертный человек, просто дотер, просто фанат, просто в Илюхиной команде, в Илюхиной квартире, под Илюхиной кошкой. И всё нормально. Всё очень просто. Как простата, под коротеньким пальцем с крохотной ногтевой пластиной. О боги. Тем временем тактика Ильи, оказывается, работает: из щели вскоре показывается серая мордочка, почти идентичная Майе, и осторожненько вышагивает к хозяину коннектиться носом к носу — а хозяин фыркает, играет ноздрями и улыбается так, что… ладно, нет таких слов. — Вот, а это Эля, — лёгкий чмок в пушистый лоб естественно встраивается в предложение. — Она немного ебала людей. — Звучит… угрожающе. — Думаешь? — Илья делает недвусмысленный пируэт бровями и возвращается к Филу на диван, с окутавшей его грудь Элей. — Не знаю, мне вот иногда нравится, когда меня ебут, — и смотрит так интересно. Фил не очень знает, что делать с этой информацией, поэтому просто пялится в ответ с полной красноты дурниной на лице. И, кажется, ровно в такие моменты кто-то на кого-то обязательно набрасывается, но Илья только загружает себя заново в плед, устраивается с Элей поудобней, лотосиком, и кивает Филу на Майю — не висни, мол, королева ждёт. И они начинают чесать кошек. Фил чешет Майю, Илья чешет Элю, оба чешут друг друга взглядами с дистанции (пока что), а диван вновь заполняется утробными драндулетными звуками, теперь с двух концов сразу. Попутно оказывается допит чай, уже почти позабытый, и сколько это всё продолжается, сказать сложно и не хочется — да и, типа, зачем, чтобы что? Вот уже Майя с Элей устают от рук, встречаются на серединке у шва и принимаются тщательно вылизывать себя, друг друга, будто… намекая. И Илья поднимает огромные проклятущие глаза с них на Фила и выдаёт: — Ты не голодный? — Э-э-э… — волосы всё же приходится зачесать одним жестом, чтобы вычесать все пошлости, хотя бы временно (теперь вместо них шерсть), — ну есть немного. — Ну раз есть, то есть и поесть. Илья тут же сдёргивается с насиженного места пружинкой, скрывается на кухне, провожаемый тремя парами глаз, а возвращается уже с двумя внушительного вида пиалищами — прозрачными, чуть ли не до краёв набитыми очень-очень знакомой кроваво-красной субстанцией. — Еба-а-ать… — Узри, це борстч! — Илья охотно принимает Филов восторг на свой счёт, расставляя пиалы вместе с ложками на столике. — Может, даже не остыл ещё. — Дякую, — и Фил только сейчас понимает, что за мурчанием всё это время скрывалось ещё и урчание, его собственное. — Правильно же сказал? — Я бы тебя всё равно не казнил, я слишком добрый. — Ну наказал бы. — Н-да? Фил прикусывает губу, чтобы не заржать (по официальной версии), и затем, спустя пару рейсов к микроволновке — всё-таки остыло всё, — пара голодных ртов живо берётся за еду. Точнее, даже две пары: Илья успевает между рейсами подсыпать корма в элитные миски у противоположной стены, рядом с элитной поилкой-фонтанчиком (ебать технологии, конечно), и всеобщее чавканье-хрумканье-хлюпанье быстро становится реально всеобщим. Прям пир какой-то. — Ну ты и свинища. — Я?! — Фил еле сдерживается, чтобы не тыкнуть пальцем в повисший на Илюхиной губе клок капусты. — Я ведь запомню. Будешь умолять оставить фраг хоть один, Илюх. — Амбифиофно, — чавк, чавк-чавк, проглот, лыба борщевыми зубами. — Я шмотки сломаю. — Пиздишь, ты слишком профессионал. — Профессикто? — Анал. Лучше этого диалога только Илья, настойчиво счищающий с ложки сметану лопатой влажнющего розового языка — прямо у Фила перед лицом. Фил уже и сам, доев, включается, пробует эту падаль завалить, обламывается, давится смехом, заваливает в итоге себя — ну и Илья-падаль падает к себе в угол на спину, за компанию. И они лежат. Лежат и лежат, брюхами кверху. Возвращаются Эля с Майей, сытые, и тоже лежат, тоже брюхами кверху, на своей серединке, и так идиллично-лениво пёздают друг друга лапами по мордам, что аж тоже охота. Но лениво. — Илюх? — Филюх? — А время скока? — Дохуя. — А конкретнее? — Да сука… — Илья кряхтя тянется к телефону, отлипая от подлокотника. — Почти час. Город засыпает, просыпается эта… мафилья. — Бля, мне так-то пора. — Оставайся. Погоди. Серьёзно? — У меня ничего нет с собой, Илюх. — Щётка запасная есть, полотенце тоже, чего ещё надо для счастья, — Илья безмятежно растекается по дивану опять. — Трусы на тебе тоже есть, по идее. — Пока что. И пока Фил зачем-то пытается понять, насколько он покраснел от собственных же слов, Илья лишь заинтригованно складывает губы и затем уже, снова через это своё кряхтение, отправляется возиться с посудой. Фил дёргается помогать, кошки тоже, в итоге просто сидят втроём на деревянном подоконнике на кухне и смотрят, как мясистые-ворсистые Илюхины руки сами отмывают эти несчастные полторы тары, потому что хуле там, собственно, вдвоём-то отмывать. Ну а потом: — Я в душ, ты следующий. И Илья идёт в душ, что логично. Моется не сильно долго, вроде бы, и выходит обратно к Филу в одном полотенце с невозмутимым видом, провоцируя срочно уткнуть взгляд в Майю с Элей, которые — ну естественно — вовсю лижутся. Опять. — Шо ты? — Я стесняюсь. — А, ну конечно, это не про трусы пиздеть, — голос псевдоиздевательски ломается по классике, на его владельца Фил глаз так и не поднимает (разве что чуть-чуть). — Двигай давай, я нагрел там. Амуниция на верхней полке. Ванная пахнет Ильёй, дышит Ильёй; вода смывает с широких плеч сомнения, всякие лишние мысли, что обычно донимают. Становится вдруг так спокойно — хотя и до этого было, на самом деле, просто теперь уже совсем, полностью. Фил не бурит собственное отражение придирчивым взглядом, не дует мышцы, не прилаживает влажные волосы по триста раз — просто выходит, просто в полотенце, скидывает стопку одежды куда-то наугад в полумраке и ищет Илью. Диван пуст, а вот за ним, за дверным проёмом в небольшую комнату, горит лайтовым светом торшер — и там же, на огромной кровати, возлегает под одеяльным облаком разомлевший Илья Мулярчук. Аж фамилию вспомнил, блин. — Йды сюды, Фил, — он легонько похлопывает по месту рядом с собой, и тут же добавляет: — Но могу и в зале постелить, если хочешь. — Нет. Полотенце летит на сушилку у окна. Под ним — всё. То есть ничего. У Ильи на секунду расширяются глаза. — То есть без трусов всё-таки, — констатирует он, обильно облизывая губу, и приподнимается на локтях. — Ебать тебя… — Да. Фил не заморачивается с ответами — Фил приближается. Перемахивает через диван всем разлапистым туловищем, нависает над кроватью железным древом, виснет пухнущими зрачками в Илюхиной пухлющей груди, выпирающей к нему из-под кромки одеяла, и ныряет вперёд — а Илья пускает к себе. Тёплый. Махровый. Небритый. Пиздец. — Всё ещё стесняешься? — хриплый голос сыплется из растянутого в маньяческой улыбке рта. — Вже бачу прогрес. — Падла… Губы встречаются, влажность подскакивает, языковой барьер ломается с двух сторон сразу, размётанные волосы хуярят друг по другу шоковыми волнами — и когда ладонь умалишённого Фила уже крадётся под одеялом, чтобы обхватить бархатный Илюхин живот и где-то в нём же затеряться, её сверху вдруг придавливает чем-то живым, напористым, в количестве двух штук. Мяу, блять. Илья открывает свои топящие глаза, смотрит вслед за Филом вниз, на развалившихся Майю с Элей, и говорит так задумчиво: — Я думаю, они не хотят, чтобы мы размножались, Фил. — Дебил! — выпаливает Фил в рифму, не зная, ржать ему, или возмущаться, или смущаться, опять. — И кто из нас рожать будет, интересно? Я? — Или я, — отвечает Илья. — Я за равноправие. — Ну спасибо! И так как кошковый барьер, в отличие от языкового, оказывается менее сговорчив, парни безмолвно — ну, спустя пару минут ёбнутого смеха — решают спать. Илья ляпает по выключателю с третьего раза, торшер вырубается, и кровать наконец-то обступает тьма. Мягкая такая. Или это Илюхино лицо? — Я их утром кормом отвлеку. А потом тебя. — Кормом? — Ну обоюдно. — Фрик. А у Фила явно фрикофилия.