Влюблённые.

      — Мизуки, а ты можешь погадать мне?       — Ха-а? Опять?!       Акияма ставит на низенький столик две кружки чая и с напускным недовольством расставляет руки в боки: всё бы ничего, но эта просьба поступает к нему уже минимум в шестой раз! Честно, в глубине души он даже жалеет, что в своё время показал Камиширо эту злосчастную колоду карт Таро и объяснил, что это такое и с чем это едят, потому что после этого пришлось наизусть запомнить, чьи чувства, мысли и намерения так интересуют его старого товарища. Не то чтобы он не знал до этого, насколько Тенма-семпай дорог чужому сердцу, и не то чтобы ему не прожужжали все уши тем, как ярко он сияет на сцене и как он до умопомрачения красив в профиль, но эти регулярные расклады уже не вписывались ни в какие рамки! Только вот Камиширо на укоризненный взгляд отвечает лишь своим щенячьим, не предпринимая ни единой попытки хоть как-то оправдаться, и Акияме остаётся разве что смиренно открыть ящик прикроватной тумбочки и вытащить оттуда таинственный мешочек с картами: всё равно от него не отстанут, пока не добьются своего. Он создаёт нужную загадочную атмосферу одним щелчком выключателя, оставляя исключительно локальное освещение, садится на пол на мягкую подушку и достаёт колоду, ловко перетасовывая её, но после откладывает на край стола, решая озвучить своеобразную цену за колдовские услуги:       — Руи, а ты знал, что чтобы расклады работали, то нужен какой-то энергетический обмен? — он складывает руки в замок и кладёт на них подбородок, прищуривая глаза.       — Хочешь содрать денег со своего дорогого друга? — Камиширо театрально хватается за сердце и хнычет. — Как жестоко с твоей стороны!       — Пф-ф, было бы, что сдирать с тебя, нищенка! — Акияма беззлобно усмехается и дожидается, пока его «дорогой друг» прекратит разыгрывать драму на пустом месте, а после продолжает: — Для меня отличным энергетическим обменом будет твоё признание Тсукасе-семпаю.       — Погоди, ты ведь это несерьёзно? — он слегка наклоняется вперёд, взглядом выискивая намёк на шутку в глазах напротив. — Нет, Мизуки, правда, это не смешно.       — А я разве смеюсь? — дублирует вопрос поднятыми бровями и специально смотрит в самую душу, показывая непоколебимость выдвинутых условий. — Либо я делаю расклад, и ты признаёшься ему, либо…       — Тогда я отказываюсь, — Камиширо даже не даёт Акияме договорить и рубит с плеча, — я… пока что не готов признаваться.       — Пока ты будешь готовиться — Тсукаса-семпай уже возьмёт руки в ноги и побежит на все четыре стороны! — он надувает губы, обижаясь, что его идею безоговорочно отвергли. — Такие, как он — парни нарасхват, между прочим! Надо действовать, Руи, действовать! — последнее слово специально произносит по слогам, будто пытаясь вдолбить эту мысль в чужую голову.       — Ого-го, от кого я слышу такие речи, — на губах появляется лёгкая ухмылка. — Напомнить, кто не так давно играл в догонялки с Шинономе-сан?       — Эй, это другое! Признаться в любви гораздо легче, чем в чём-то… таком, — Акияма едва заметно краснеет, всё же отводя взгляд.       — Знаю, знаю, прости, — он неловко смеётся, но после тяжело вздыхает, возвращаясь к изначальной теме разговора: — И всё же, я не могу вот так взять и вывалить свои чувства на него. Я слишком долго искал своё место в этом мире, чтобы так глупо лишиться его.       — Тебе не кажется, что ты смотришь на ситуацию слишком негативно? — решая добавить некой душевности, он придвигает одну чашку чая к Камиширо и берёт собственную в руки, моментально согревая их. — Вспомни все прошлые расклады: каждый из них обещает тебе такую любовь, какую даже в аниме не показывают, потому что слишком слащаво!       — Я скорее смотрю на ситуацию слишком реалистично и сопоставляю все риски, — кивнув головой в знак благодарности, он шумно отхлёбывает чай, даже не поднимая чашку со стола. — Да и к тому же, признайся честно: ты сам-то веришь в эти расклады? Веришь, что это нечто большее, чем попытка утешить самого себя?       — Мысли материальны — вот во что я верю, — Акияма выпрямляет спину, принимая заумный вид. — Плацебо помогает до тех пор, пока ты веришь, что оно поможет тебе; Бог помогает тебе, пока ты веришь в него и молишься; так и расклады проигрываются в твоей жизни, только если ты сам веришь в то, что они проиграются.       — Ну, зерно правды в твоих словах есть… — Камиширо тушуется, понимая, что встречных аргументов у него нет, но Акияма не то чтобы их требует и просто продолжает свою речь:       — Раз уж зерно правды в моих словах есть, то позволь задать встречный вопрос: а ты хочешь верить в расклады? Хотя нет, не отвечай, — он хитро улыбается, — и так понятно, что хочешь.       — И всё-то тебе понятно, — с губ слетает усмешка скорее над самим собой. — Может, мне действительно хочется верить во всё это, но Мизуки, мир — это не радужный леденец. Гораздо больше я верю в науку и точные расчёты.       — Но ты разочарован в этой вере, — Акияма отпивает чай и тяжело вздыхает, — и знаешь, что мы имеем в итоге? Твои расчёты — это горькая пилюля от любви, а любовные расклады — это рамуне, которым ты пытаешься перебить это мерзкое послевкусие, — он отставляет чашку в сторону и вновь берёт в руки карты, перетасовывая их. — Понимаешь, Руи, мне не сложно сделать тебе расклад; я могу делать их хоть по десять раз на дню — от меня не убудет, только вот… Какой в этом смысл, если ты не хочешь делать никаких шагов? — Акияма делит колоду на две части и элегантным движением раскладывает её веером на столе. — Не думаешь, что будет логичнее прекратить давиться противным плацебо, в которое не веришь, и просто выпить рамуне с парочкой конфет?       Камиширо выжидающе смотрит на Акияму, убеждаясь, что вопрос далеко не риторический, и стыдливо опускает взгляд на разложенные перед ним карты: вот оно — его будущее, как на ладони. Он в праве тянуть любую из карт, раскладывать их так, как душа пожелает, но ни за что не сможет заранее узнать, вытащил он из колоды устрашающую Башню или заветное Солнце, сулящее лишь светлое будущее. Может, под завесой тайны и вовсе окажется незначительная карта Младшего Аркана, не так уж и сильно влияющая на общую картину? «Не попробуешь — не узнаешь»: принцип, по которому он беззаботно делал всё, что хотелось восемнадцать лет своей жизни, и который начал давать необъяснимые сбои на Тенме. Камиширо даже не сможет убедительно соврать, если попытается кому-то доказать, что ему вовсе не хочется узнать, бьётся ли чужое сердце чаще от якобы случайных прикосновений к рукам, но точно скажет чистую правду, когда без единой заминки заявит, что не имеет ни малейшего желания пробовать докопаться до истинных чувств Тенмы, потому что до жути боится разочароваться в реальности и навсегда потерять то, чем судьба так щедро его наградила. С другой стороны… не потеряет ли он его быстрее от своего молчания? Не упустит ли тот самый шанс, о котором грезит перед сном последние несколько месяцев? Он нервно хрустит пальцами и поджимает губы, окидывая всю колоду взглядом. Мизуки, безусловно, прав: вечность душить свои чувства, а после накрывать этот кипящий котёл крышкой из надежд, которые не имеют веса без действий — просто дурость и не более. Но… будет ли всё хорошо, если он всё же попросит Тенму задержаться после занятий, чтобы поговорить? Камиширо уже выучил правила этой игры, а потому вновь прокручивает этот вопрос в голове перед тем, как негласно согласиться с ценой за своё любопытство и вытянуть первую карту из веера перед ним.       — Значит, всё-таки признаешься? — Акияма с неподдельным интересом наблюдает за тем, как длинные пальцы вытягивают вторую карту следом за первой, но не переворачивают раньше времени, сохраняя интригу.       — Ну, теперь уже деваться некуда, — он натянуто улыбается и мечется взглядом в выборе следующей карты, в конце концов останавливаясь где-то в правом углу.       — Ой, не надо делать такое лицо, будто я заставил тебя это сделать под страхом смертной казни! — закатив глаза, он даёт своему другу несильный щелбан. — Гадать надо с лёгким сердцем, а не с видом несчастного сироты!       — Не сбивай меня с настроя.       Акияма раздражённо фыркает на такое монотонное замечание, но всё же умолкает и не вмешивается в процесс: знает по себе, как тяжело работать с картами, когда кто-то бесконечно бубнит под руку и раздаёт непрошенные советы. Камиширо же погружается в гадание с головой: прикрывает глаза, из раза в раз вызывая в сознании образ Тенмы, тихо шепчет вопросы, сам того не замечая, и то бесконечно долго кружит ладонью над колодой в поисках нужной карты, к которой лежит душа, то тянет первую, бросившуюся в глаза. Конечно, в интернете он десятки раз натыкался на слова о том, что к колоде должен прикасаться только её владелец, но, как ему объяснил сам Акияма — всё зависит от этого самого владельца. Кто-то печётся об энергетической чистоте своих карт и не выпускает их из рук, кому-то просто без разницы, а кто-то, как Акияма, считает, что самый правдивый расклад получается, когда карты тянет сам кверент — тот, кого так интересуют скрытые от лишних глаз чувства и мотивы, — а его задача, как некой гадалки, лишь грамотно истрактовать сочетание всех карт. На столе в незамысловатой схеме лежат семь карт, и Камиширо не на шутку напрягается, когда понимает, что пора поднять занавес и встретиться лицом к лицу с тем, что за ним скрыто. Да, гадать нужно с лёгким сердцем, но как можно вот так за считанные секунды сбросить груз, который оседал так долго? Дрожащей рукой он переворачивает одну карту за другой и внимательно следит за эмоциями на лице напротив, пытаясь понять, что же значат все эти Кубки, Жезлы и Старшие Арканы.       — Зря трясёшься, Руи! — Акияма только пробегается взглядом по картам, но в силу своих познаний сходу может заявить о благоприятности расклада. — Только вот… Хм, ты же тянул эту карту на его действия и намерения, да? — он берёт в руки Двойку Жезлов и получает уверенный кивок в ответ. — Значит, что-то нам твой Тсукаса-семпай недоговорил… А ну-ка… — у Камиширо от этих слов в груди всё сжимается ещё пуще прежнего, но Акияма уверенно тянет дополнительную карту из колоды, сразу же разочарованно цокая: — Всё коту под хвост, ну что такое!       — Мизуки, ты меня не пугай, — он нервозно усмехается, с беспокойством глядя на карты, но не понимает ровным счётом ничего. — Насколько всё плохо?       — Плохо? — он возмущённо округляет глаза, обходит стол и садится рядом с Камиширо, хватая его за плечи. — Плохо — это когда у тебя расклад из Мечей и Башни, а у тебя сплошные Кубки, кричащие о чувствах, и Жезлы, которыми он готов за тебя бороться! Ещё и Влюблённые в центре расклада, тьфу ты!       — Тогда… что пошло коту под хвост? — спрашивает с очевидной неловкостью в голосе, с концами запутавшись в том, чем вызвано чужое недовольство.       — А коту под хвост, мой дорогой друг, пошло то, что признаться должен был ты, — он твёрдо тычет пальцем ему в грудь, — а не он! Но, видишь ли, у нас есть Двойка Жезлов, указывающая на сомнения и нужду в выборе, а Семёрка Жезлов, которую я вытянул в качестве уточнения, — Акияма пару секунд размахивает картой перед чужим лицом, — говорит о том, что он всё же не собирается отступать и замалчивать свои чувства, и готов действовать!       — Выходит, с меня снимается ответственность за признание? — вся тревога улетучивается в мгновение ока и сменяется шутливой попыткой избавиться от своего «долга».       — О-о, нет, Руи, — на губах расцветает издевательская ухмылка, — теперь на тебя вешается дополнительная ответственность за то, чтобы опередить его. Уж прости — инфляция не щадит даже тарологов, приходится повышать ценники прямо во время сеансов!       — Обычно это назвается мошенничеством.       Камиширо заливается мягким хохотом и даже не требует подробной трактовки разложенных на столе карт, уже будучи довольным от объяснения, что значит сочетание Жезлов, и что словом «плохо» здесь и не пахнет, но Акияма всё равно не унимается и проходится по каждой карте, вынуждая чувствовать себя последним глупцом, который напридумывал себе страшных сказок и беспричинно начал принимать их за чистую монету. И, может, некоторые из них до сих пор кажутся слишком близкими к реальности, но… больше не хотелось впадать в состояние ужаса от одной мысли о серьёзном разговоре с Тенмой. И Камиширо прекрасно понимает, что этот простецкий расклад играет в этом наименьшую роль, в отличие от Акиямы, который не первый год действительно магическим образом умудряется расставлять всё в его голове по нужным полочкам.

***

      Руи переминается с ноги на ногу у лестницы неподалёку от кабинета, ожидая, когда же закончится собрание дисциплинарного комитета. Конечно, вчера в гостях у Мизуки он сам согласился, что есть нечто правдивое во фразе: «…расклады проигрываются в твоей жизни, только если ты сам веришь в то, что они проиграются», — но он и подумать не мог, что уже следующим утром к нему перед самым звонком подойдёт Тсукаса и с безбожно рдеющими щеками попросит подождать его после уроков, потому что у него есть к нему «кое-какой разговор». Губы сами собой растягиваются в нелепой, нежной улыбке: забавно осознавать, что хоть и суть, и исход этого разговора ему уже известны наперёд, коленки всё равно предательски дрожат в мандраже. Дверь распахивается, выпуская из душного кабинета гудящую о предстоящих планах кучку школьников, и Руи не может сдержать совсем тихого смеха, когда замечает такого сурового, но потерянного Тсукасу, озирающегося по сторонам в поисках своего «собеседника». Напряжён до кончиков пальцев и несвойственно для самого себя теребит рукава рубашки, с потрохами выдавая свою тревогу… Впрочем, Руи и сам мало чем отличается: нервно перебирает в кармане кардигана какие-то смятые бумажки и фантики, лишь бы хоть чем-то отвлечь свой мозг от нескончаемых попыток предугадать, каким их диалог выйдет в конечном итоге, рвёт их на мелкие кусочки и то и дело ловит себя на мысли, что все эти ритуалы только сильнее зацикливают внимание на Тсукасе. Выдохнув, он всё же отталкивается от стены и неспеша идёт навстречу причине своего безмерного дневного счастья и разрывающегося по ночам сердца: что ж, для них двоих уже всё равно нет путей для отступления.       — О, Руи, ты уже здесь! — Тсукаса сразу же натягивает улыбку, выпрямляясь. — Хотя, где тебе ещё быть, я же попросил тебя задержаться… — неловкий смех только усугубляет ситуацию.       — Кажется, у кого-то сегодня было нервное собрание, да? — усмехнувшись, он всё-таки вытаскивает руки из карманов, с концами осознав, что терзание бумажек не спасёт его. — Так о чём ты хотел поговорить?       — А, об этом… — и без того фальшивая уверенность трещит по швам при напоминании о разговоре, но, тем не менее, он не отступает от изначального плана: — Мы можем пойти прогуляться? Это разговор не для лишних ушей.       — Что-то, о чём нельзя поговорить на территории школы… Ты интригуешь меня всё больше и больше, Тсукаса-кун, — поправив сползающую с плеча лямку школьной сумки, Руи делает несколько шагов к лестнице, без слов соглашаясь на просьбу о прогулке, но останавливается, когда не слышит цоканья туфель за спиной, и оборачивается с лёгким недопониманием в глазах: — Тсукаса-кун, ты чего застыл? Чтобы прогуляться — надо немного пошевелить ногами и выйти на улицу, твоим способом гулять не получится.       — Знаю я, не надо тут умничать!       В опустевшем коридоре раздаются раздражённые, быстрые шаги, и Руи в который раз убеждается в том, что уж лучше Тсукаса будет несерьёзно хмуриться от его саркастичной болтовни и давать ему совсем ласковые подзатыльники, нежели будет накручивать себя по поводу и без. Пока это раздражение идёт рука об руку с забавой и позволяет расслабиться, Руи вовсе не против выслушать парочку лекций насчёт собственного поведения.

***

      Руи запрокидывает голову назад, любуясь только-только зацветающей сакурой и щуря глаза от солнца: тепло. Тепло то ли от весеннего потепления, так и подстрекающего пойти в школу без куртки, то ли от Тсукасы, который, похоже, позабыл обо всех своих переживаниях насчёт их серьёзного разговора и теперь просто улыбается согревающим лучам. Мирная прогулка до парка и сопутствующее ей обсуждение простых, рутинных вещей наподобие нерешённого у доски уравнения действительно помогли немного проветрить голову и угомонить ворох шумных мыслей, не дававших Тсукасе покоя с самого утра. Правда, сам Руи ни о чём не забыл: в груди по-прежнему клокочет страх в очередной раз быть не понятым, странным и… одиноким. Даже если всё это надумано и любому будет очевидно, что Тсукаса хочет поговорить далеко не о своих страшных проблемах и жизненных трудностях, даже если Руи просто заимел вредную привычку писать в своей голове только мрачные, драматичные сценарии: всё равно страшно. И этот страх необдуманно касается любящего сердца в надежде пробраться в него, но в итоге лишь смешивается с безграничной нежностью, вынуждая всё внутри трепетать в ожидании развязки этой истории. До жара во всём теле и гулко стучащего в ушах сердца хочется признаться во всём прямо сейчас, но Руи не торопится с этим, хотя стоило бы: пообещал ведь, что опередит Тсукасу в этом деле. Специально оттягивает этот момент истины до последнего, молчит, как рыба, глупо и нервно улыбается и лишь боковым зрением поглядывает на своего возлюбленного, в тысяча первый, кажется, раз подмечая, как же завораживает его искренняя, лёгкая улыбка. Не та, которой он пытался впечатлить и приободрить всех вокруг, не самоуверенная, а та самая — непринуждённая и счастливая, которую Руи всегда замечал только мельком, когда вечно беспокойный и болтливый Тсукаса затихал и уходил куда-то в свои мысли. В такие моменты не хотелось ничего говорить или делать — хотелось только наслаждаться этими чувствами вместе с ним: добровольно тонуть в безграничном, окутыващем спокойствии, нырять в него с каждой секундой всё глубже… Потому что всю жизнь его преследовали непобедимые тревоги и зудящее где-то под кожей чувство того, что он неправильный; потому что только рядом с ним в такие мгновения всё это превращалось в сущие пустяки, не имеющие ни грамма веса. Впрочем, Тсукаса, кажется, и сам не спешит произносить эти три заветных слова, вместо этого предпочитая любоваться таким незамысловатым, но прекрасным пейзажем и с трепещущей душой наслаждаться этим почти интимным молчанием. Может, никто вокруг никогда не сможет догадаться об этом, но ему искренне нравилась подобная тишина; и будь его воля — он бы с радостью молчал вот так часами, да только ему как назло всегда хочется чем-то поделиться и узнать, что на уме у молчуна под боком. И в этот раз поделиться и узнать хотелось так, так сильно, что держать язык за зубами дольше жалких нескольких минут казалось самой настоящей пыткой.       — Тоже засмотрелся на сакуру, да? — Тсукаса поворачивает голову к Руи, привлекая его внимание к себе.       — Да, здесь… очень красиво и спокойно в это время.       Воздух вокруг пропитывается неловкостью, и все слова в голове смешиваются в вязкую кашу, в итоге прилипая к языку и нёбу, наотрез отказываясь выстраиваться в стройный ряд и покидать своих хозяев. Всё это так несуразно: они всегда свободно делились мыслями друг с другом, а теперь отводят взгляды на примятую сумками траву и не могут сделать этот дурацкий первый шаг, и Тсукаса не на шутку злится на самого себя из-за этого. Он всегда был смелым и без стеснения открывал душу нараспашку, но последний месяц трусливо подминал под себя одеяло и крепко обнимал его, представляя на его месте Руи, вместо того, чтобы просто поговорить и заполучить шанс воплотить все эти невинные, романтичные фантазии в реальность. И сейчас, когда он наконец зашёл так далеко, сердцебиение предательски учащается, мешая собраться и вспомнить всё то, о чём хотелось рассказать…       — Мне тоже есть о чём поговорить с тобой, — Руи видит, как паника на лице Тсукасы за считанные секунды сменяется удивлением, и невесомо усмехается себе под нос. — Я по уши влюблён и совсем не знаю, как мне быть. Сможешь меня выслушать?       — А… Да, конечно, рассказывай!.. — несмотря на попытку звучать как можно более позитивно, его голос всё равно выдаёт фатальное разочарование.       — Спасибо, — он выдыхает и выпрямляет спину, вновь поднимая взгляд на небо. — Я… правда очень сильно люблю этого человека. Думаю о нём ночами напролёт, пересматриваю наши совместные фото, в который раз заостряя внимание на его яркой улыбке, и никак не могу избавиться от чувства, что хочу видеть её как можно чаще, — Руи краем глаза замечает, как его слова печалят возлюбленного, но не останавливается, а только подкидывает дров в топку: — Иногда он ворчит на меня за мои проделки, но, думаю, он просто не знает, что на самом деле я хочу сделать его счастливым. Хочу ещё хоть раз услышать его звонкий смех и увидеть почти детское восхищение в глазах, поэтому и докучаю изо дня в день, — с губ слетает едва слышный смех над собственными же мыслями и следующими словами: — Да что уж там, для меня самым настоящим счастьем является просто видеть его. Быть рядом, болтать обо всём и ни о чём, касаться его… Нене и Мизуки, сказать по правде, уже устали выслушивать от меня всё это, — он тихо вздыхает, — но я ничего не могу с собой поделать. Этот человек дал мне шанс наконец-то изменить мою жизнь в лучшую сторону…       В груди йокает, когда Тсукаса слышит последнюю фразу. Тогда, во время школьной поездки, Руи смотрел на него пронизанным нежностью взглядом и благодарил за то, что он помог ему измениться: выйти из зашторенного, пыльного гаража, улыбнуться лучистому солнцу и обрести множество новых приятных знакомств; помог избавиться от душившего всю жизнь одиночества и вновь научиться верить в светлое будущее. Тсукаса помнит всё так, словно это было вчера, здесь просто не может быть случайной ошибки!..       — Руи, погоди, ты… — он перебивает его, но даже не знает, что хочет сказать.       — Что, наконец-то догадался, о ком речь, да? — Руи смотрит на его ошарашенное лицо и не может сдержать смущённой улыбки. — Я действительно безнадёжный романтик, когда дело доходит до тебя.       — Ты безнадёжный дурак! Это должно было быть моё признание, а не твоё!       Тсукаса придвигается к Руи и, обиженно насупившись, кладёт голову ему на плечо, а после чересчур резко и неестественно хватает за руку, переплетая пальцы. Всё пошло наперекосяк, и его нынешние действия совсем не помогают ситуации, но Руи не возражает: смеётся от этой нелепой серьёзности и твёрдости в его действиях и сам удобно укладывает голову поверх чужой. Теперь вовсе не страшно. Теперь, когда Тсукаса так открыто, пусть и не без смущения держит его за руку, не страшны ни навязчивые голоса из прошлого, ни придуманные им самим монстры-тревоги, ни темнота в гараже. Потому что теперь он знает, что, как бы ни было темно, где-то в этом городе есть яркая, путеводная звезда, с которой его не разлучат никакие тучи. Пусть Тсукаса не сказал ни слова о том, что непременно будет рядом в самые трудные моменты и останется с ним несмотря ни на что, Руи отчего-то знает, что именно это вертелось на его языке, когда он коснулся головой его плеча. И, пожалуй, это от того, что влюблённым действительно не нужны слова.