Ненавидит

***

      Ночью тебе что-то снится. Тебе то холодно, то жарко, ты ворочаешься на диване и вздыхаешь. Потом ты начинаешь задыхаться и только тогда просыпаешься.

***

***

***

      Боже, как же тебе херово.       Снова суббота. Адам не любит субботу. Так же как и воскресенье, и понедельник, и все остальные дни недели. Ты полностью с ним согласен. Хотя нет: пятницу ты любишь. В пятницу алкогольный магазин неподалеку работает до одиннадцати.       Ты неверной рукой открываешь шкафчик в ванной и пытаешься вытащить старую коробку с лекарствами. Она заполнена доверху какими-то коробочками. В первую очередь это неудобно. Во вторую — странно.       — Мюррей! Откуда у нас столько таблеток?       — Сара приезжала недавно. Не помнишь? — отвечает Адам из комнаты.       Ты вспоминаешь. Да, она привозила какие-то пакеты, долго отбивалась от Адама, объясняя, что она о вас заботится. Адам назвал ее дурой, а тебя — еблем. Гениальное слово.       Шаришся в коробке. Болеутоляющее лежит почти на самом верху, и ты берешь в охапку его и еще несколько пачек каких-то лекарств, лениво закрываешь шкафчик и выходишь из ванной. На кухне высыпаешь все содержимое ладони на стол. Там почему-то оказывается пачка аскорбинок, пластыри и что-то еще. Открываешь заветную картонную коробочку с аддаприном, не глядя, достаешь молочного цвета липкую таблетку, закидываешь в рот и глотаешь. Нужно запить.       На кухню кто-то заходит. Ты даже с закрытыми глазами всегда узнаешь эти шаги.       — Подай воды, пожалуйста.       — Сам нальешь, — фыркает Адам.       Ты не можешь на него злиться. В конце концов, он тебя ненавидит. Ты чувствуешь это в каждом его взгляде, в каждой брошенной тебе фразе. Тот факт, что вы до сих пор делите одну квартиру — чудо, в большей мере достигнутое Сарой. Сара — солнышко, и ты не можешь этого отрицать, но находиться с вами постоянно она не может. А значит, стоит смириться и пойти налить себе воды самостоятельно.       Вода оказывается безумно вкусной. Ты проглатываешь вместе с ней горечь таблетки, и боль в голове наконец отступает.

***

      Ты спишь на ходу.

***

      Адам уходит куда-то, кажется, на работу. Ты ложишься на диван, даже не пытаясь переодеться, и проваливаешься в сон. В глубине души тебе стыдно перед ним за то, что ты болеешь, но очень скоро ты засыпаешь, а там уже становится все равно.

***

      Он приходит домой рано. Сквозь пелену в ушах ты слышишь, как щелкает ключ в замке, как он, четырхаясь, сбрасывает с ног тяжелые ботинки, но тело отказывается двигаться, и ты лежишь дальше. Горло ужасно болит, и ты стараешься не глотать, чтобы не было так плохо. Адам просачивается в комнату и устало вздыхает. Холодная тыльная сторона ладони падает на твой лоб, и ты окончательно просыпаешься, но все еще не открываешь глаза.       Руки Адама очень большие, мягкие и обычно теплые. Не то, что у Сары. Она бы была прекрасной матерью, не будь у нее ее худых сухих ладоней. Иногда ты думаешь, что богу стоило поменять их руки местами. Адам все еще держит ладонь на твоем лбе, и ты удивляешься, что он не опускает ее тебе на шею. Ты представляешь, как Адам сжимает твою шею, царапает тонкую кожу ногтями, с ненавистью шипит, как ты, задыхаясь, тонешь в его холодных глазах. Пожалуй, он бы мог так сделать.       Адам убирает руку и снова исчезает. Ты бы мог списать это на сон, но ты не спал.       Хотя ты не знаешь наверняка. Шум в голове мешает тебе что-либо понять.

***

      Становится холодно. Ты встаешь, кое-как потираешь глаза и выходишь в коридор. Во-первых, ты хочешь в туалет. Во-вторых, тебе почему-то ужасно уныло валятся на диване одному. В коридоре натыкаешься на Адама. Он выходит из ванной в одних штанах, задумчиво вытирая мокрые пушистые волосы полотенцем. Ты бросаешь ленивый взгляд сначала на его голый пресс, а потом на лицо, на кудри с капельками воды. Адам ужасно красивый. Тебе становится даже грустно от того, что прямо сейчас ты выглядишь как потный вонючий бомж-алкаш.        — Проснулся?       — Холодно, — хрипло бросаешь в ответ.       — Надень кофту. В холодосе пиццу тебе оставил, погреешь, если что.       — Спасибо.       Адам испаряется. Ты мечтательно вздыхаешь. Мечтаешь ты, конечно, не об Адаме, а об пицце.       Мечтать об Адаме невероятно тяжело. Возможно, потому что он ходит прямо здесь, спит в двух метрах от тебя, ест с тобой из одной посуды, курит одну и ту же траву, иногда даже с одного косячка, потому что прямо перед тобой швыряет кассеты в стену и нещадно тебя материт. Возможно, потому что он тебя ненавидит.       Ты прекрасно знаешь, что Адам внутри не такой, но есть проблема — ты не знаешь, какой он. Его невозможно расколоть. Ты ручаешься за это, потому что ты пытался.

***

      Ты почти падаешь, потому что на секунду засыпаешь, и твои ноги перестают тебя держать.

***

      Достаешь пиццу, кидаешь ее на тарелку и заталкиваешь в микроволновку. Плюхаешься на стул и устало смотришь на сиротливо лежашие на столе лекарства, которые ты случайно взял с собой, пока искал аддаприн. Пачка аскорбинок вскрыта, и как минимум одной сладкой таблетки там не хватает. Адам сожрал, что-ли?       Ты представляешь, как Адам кладет аскорбинку в рот, с хрустом раскусывает, облизывает обветренные губы. От него пахнет апельсином. Ты устало ложишь локти на стол и роняешь на руки голову. Теперь ты тоже хочешь аскорбинку, но тебя почему-то тошнит от одного вида этой пачки.       Адама нет на кухне. У него есть удивительная способность прятаться от тебя в маленькой однокомнатной квартире. Вы идеально избегаете друг друга, и это точно не то, чем ты бы хотел гордиться. Ты хочешь его найти, найти прямо сейчас, но не можешь встать.       Тебе холодно. Разогретая пицца не спасает, тебе срочно нужны чьи-то теплые руки.       Желательно Сары. Сары здесь нет. Зато есть Адам.       Он заходит на кухню очень невовремя. Ты бы хотел сказать, что как раз думал о нем, но молчишь. Во-первых, ты думал о нем, как о источнике тепла. Во-вторых, для себя ты решил, что уж лучше ты умрешь от фантомного обморожения, чем будешь сидеть в обнимку с ним.       — И он говорит, что ему холодно, — Адам поставил в раковину грязную кружку. — Ты еще разденься.       — Я бы разделся, но, боюсь, твое бедное сердечко не выдержит, — говоришь ты осипшим голосом и коварно улыбаешься. Ты зачем-то представляешь, как ты сидишь перед Адамом абсолютно обнаженным, и тебе ни капли не стыдно.       Ты не любишь Адама. Адам тебя ненавидит, но ты его просто не любишь. Ты бы сбежал, ушел куда-нибудь подальше от него, но ты боишься оставить одного Адама. Ты знаешь, что он не справится. Еще больше ты боишься, что сам останешься один.       Вы оба Адам из тех, кто долго держится и так же долго гниет изнутри, пока не сломается. Он не улыбается, потому что боится, что на лице может треснуть толстая маска безразличия. Возможно, поэтому он тебя ненавидит. Ты один во всем мире можешь видеть эти трещины. Ты считаешь их каждый день, каждый день нежно царапаешь переломанными ногтями сколы, каждый день с неизмеримым удовольствием наблюдаешь, как от маски с легким звоном отлетают тонкие, почти невидимые осколки. Где-то там, под маской, есть настоящий Адам.

***

      Тебе интересно, какой он. Но ты не торопишься. Маску нельзя срывать.

***

      Адам недовольно цокает, сгребает лекарства со стола, ловко достает из упаковки аскорбинок одну таблеточку и кладет на стол перед тобой. Скулы сводит от запаха апельсина, и ты кривишься. Он игнорирует это и уходит.       Ты берешь с тарелки кусок пиццы и откусываешь. Затвердевший сыр тает в твоем рту, и впервые за день ты ощущаешь блаженство. Головная боль и першение в горле отходят на задний план. Ты съедаешь кусок и закрываешь глаза. Раздаются шаги: Адам возвращается, и на твои плечи падает теплая кофта. Ты оборачиваешься. Адам смотрит на тебя сверху вниз, и ты не можешь не смотреть в его глаза.       Красивый, сука.       — Доедай.       — Я уже перехотел.       И это чистая правда. Теперь тебя выворачивает от вида пиццы и заодно от Адама. Но ты держишься. Тебе нельзя ненавидеть Адама. Если маска расколется, ты обязан быть рядом. Не для того, чтобы поддержать — хотя ты упрямо доказываешь себе, что это неправда.

***

      Торжество захватывает тебя. Его маска сломалась первой. Ты смеешься

***

      Ты обязан положить его голову себе на колени и тихонько успокаивать, зарываться рукой в светлые волосы, заботливо вытирать слезы в уголках глаз. Ты однажды видел их, эти слезы. Один-единственный раз, когда Адам сидел, уткнувшись в колени лбом, возле стены на полу. Все плыло, он что-то говорил, всхипывая, и часто бил тебя по лицу. Несильно — ты даже не чувствовал этого. Эти слезы в покрасневших голубых глазах смотрелись так красиво, что ты перестал вообще что-либо замечать вокруг себя. Адам был под веществами, его крутило, он невпопад пытался истерить. Ты тоже был в сопли, но почему-то до сих пор помнил это.       Возможно, потому что тогда впервые Адам Мюррей снял маску, обнажил лицо.

***

      Ты с усилием давишь большим пальцем на аскорбинку, и она трескается, рассыпаясь в порошок. Ты шутишь, что это мефедрон. Он смотрит на тебя холодным взглядом. Пауза.       Тебе уже лучше. Лекарства и сон помогают, однако сонливость и боль в горле никуда не делись.       Вы молчите.

***

      Вы не собираетесь бросать этот спектакль. Ты прекрасно знаешь, почему ты все еще здесь. И он тоже прекрасно знает.       Тебе жизненно необходимо заставить Адама снять маску. Увидеть его беззащитным. Прижать к себе, успокоить. Доказать себе, что ты сильнее его. Вам обоим это на руку, хоть и на самом деле вы не задумываетесь о друг друге. Ты не видишь смысла — ты не любишь Адама.       Адам же тебя ненавидит.