Что если бы Исаги решил сыграться с Нессом?

Михаэль не узнал сразу. Он вообще не должен был знать. Ему сообщили слишком поздно, слишком неловко, слишком бессмысленно. И что-то всё-таки привело его туда. Может, вина. Может, гордость. А может — страх. Такой, что трудно даже признать себе. Дверь чуть приоткрылась с жалобным скрипом. Михаэль вошёл медленно, почти не дыша. В комнате было невыносимо тихо. Тишина, которая давит. Тишина, будто кто-то ушёл навсегда. Он остановился, долго не двигался. Глаза цеплялись за каждую деталь как будто где-то, хоть где-то, должен остаться след. Но всё уже убрали. Пусто. Чисто. Холодно. Словно Несс здесь никогда не жил. И только лист, один-единственный тонкий, сложенный, небрежный на столе. Просто так. Наверное, забыли. Михаэль подошёл, резко вдохнул — будто боялся. Будто знал. Развернул слишком быстро. И первое, что увидел: Йоичи. Имя. Не его. И будто в живот ударили. Секунда другая. Он будто провалился. Мир вокруг стал глухим. Только слова. Эти слова были слышны как эхо. Слова, написанные знакомым почерком. Тем самым, которым он когда-то получал сообщения с «добрым утром» и «не забудь куртку». Теперь — прощание. Он читал до конца, до самых последних строчек до подписи. Не для него. Что-то оборвалось. Не хрустнуло. Исчезло. Словно выдрали изнутри то, что ещё держало его на ногах. Юноша опустился на пол. Не потому что упал — потому что не мог стоять. Ноги больше не слушались. Он просто… сел. Как потерянный ребёнок. Записка дрожала в его руках. Или это дрожали руки — сам не понял. Парень смотрел в стену. Долго. Молча. Как будто пытался понять, как жить дальше, если ничего не болит — но всё уже мертво. — Ты… идиот, — выдохнул он. Голос чужой. Сломанный. — Почему не сказал мне?.. Он сжал записку. Сильно. Бумага захрустела. Сквозь пальцы — словно пытался удержать то, что уже невозможно. — Я бы… Застрял. Как будто в горле ком. Как будто в памяти — пустота. Он не договорил. Потому что знал: не был бы. Даже если бы услышал. Даже если бы умолял. Он отвернулся. Сам. Он толкнул. Он не увидел. И вот — сидит на полу, с запиской не для него, и плакать не может даже. Потому что всё слишком поздно. Потому что самое ужасное — даже не Исаги. Самое ужасное — Несс умер, любя Исаги. Кайзер провёл рукой по лицу. Губы дрожали. Дышать было трудно. Пусто. Медленно опустил голову, уткнулся лбом в сжатый кулак, всё ещё держащий смятую бумагу. — Я должен был быть рядом, — прошептал. И впервые в жизни почувствовал, что ничего не сможет исправить.