Разделяя с тобой страх и общие мечты

Лестер предпочитает не думать. Живёт импульсом, собственной необходимостью. Доверяет своему чутью и опыту и редко ошибается. До тех пор, пока не начинаются отношения с Ноа, и вся хаотичная, но правильная система рушится вмиг. Зато появляется свод правил поведения на публике, список того, что «делать нельзя», «нежелательно», «нежелательно, но возможно» и «разрешено». В тот вечер Лестер от души рассмеялся, впервые услышав все пункты и подпункты, решив, что Ноа пошутил, причём очень смешно. Не мог же он сидеть часами, размышляя над этим? Оказалось, что мог, и делал это в течение нескольких дней, отмечая все действия и поступки Лестера. Либо делаешь так, как написано, либо расстаёмся. Ультиматум, против которого и поставить-то нечего. Лестер согласился. Поднял ладони, признавая поражения. Ничего, ему несложно, терпеть он умеет, ждать тоже. С их работой это почти как квест в игре. Сделал — получил награду. Всё просто. Просто и тяжело, приходится держать руки при себе. Сцепить ладони между собой, чтобы ненароком не коснуться плеча «по-дружески» или руки, провести пальцами по острым выпирающим позвонкам или пригладить волосы на затылке. Сжать в тонкую линию губы, которые сводит от желания поцеловать хотя бы в шею, пока никто не видит, пока они следуют за всеми, замыкая цепочку в конце. Лестер чувствует себя собакой на привязи, добросовестно отдавшей свой поводок в руки самого занудного и правильного человека в отряде. Наверняка даже Анне и генералу становится душно от одних лишь рассуждений Ноа. С другой стороны, Лестеру даже нравится то положение, в котором он оказался. Ведь спустя пару часов исключительной выдержки даже самых правильных начинает ломать, и наблюдать за этим приятно. Наблюдать за тем, как Ноа старается тихо и незаметно пройти к нему в комнату, делает вид, что решил лишний раз проведать после задания или тренировки, ведь Лестер совсем не умеет о себе заботиться. Напоминает с порога, держа в руках аптечку: — Никаких шуток про медсестёр. — Я и не думал, доктор Ноа. — Я ухожу. Чудесный, восхитительный, его собственный Ноа. Лестер извиняется дважды, клянётся, что больше не будет так шутить. По крайней мере, сегодня. Послушно усаживается на кровать и медленно стягивает с себя футболку, намеренно выгибаясь и напрягая мышцы. Почти невинно смотрит Ноа в глаза, замечая, как зрачок во всю радужку разъезжается, как дыхание из тихого и спокойного становится частым, прерывистым. И расстояние между ними сокращается мгновенно, а тишина комнаты прерывается скрипом кровати. Неудобно и жёстко, но Лестер не жалуется, позволяя вжимать себя в холодное покрывало. Смеётся почти бесшумно, забываясь в приятных щекочущих прикосновениях. Целует лениво, медленно, пальцами скользит по бёдрам и на себя тянет, в пах вжимая. Ноа охотно отзывается. — Самому не надоели запреты? — В отличие от некоторых, я умею держать себя в руках. — Оно и видно. Ноа в отместку губу прикусывает, перехватывает ладони и заводит над головой, к кровати прижимая. — Это новая методика лечения? — У тебя всегда были извращённые вкусы. Лестер не спорит, вырывается из хватки, перекатываясь, и утягивает за собой Ноа. Смотрит сверху вниз, довольно улыбаясь. — Что? — Ничего, мне нравится на тебя смотреть. — Ну хоть чувство прекрасного у тебя развито. — И это я-то павлин? — коротко смеётся и ложится рядом, бодается, переплетя пальцы. Становится кротким, ненастойчивым, подозрительно послушным. Ноа глаза закатывает, ощущая странное напряжение: — Что ты сделал? — Ничего. — Не ври. — Не вру. — А если встану и уйду? — НЕТ! — приподнимается на локте, — Ладно, кое-что было. То есть, не было, но будет, наверное. — Ты не знаешь? — Ну-у. — Лестер. — Мне нравится, как звучит моё имя, когда ты произ… — Лестер. — Окей, — усаживается на кровать, скрещивая перед собой ноги, — мы с тобой встречаемся уже сколько, пару месяцев? И мы как-то не обсуждали, ну, — делает круговое движение пальцем в воздухе, — нас. — Если ты снова спросишь, было ли у нас это «всё» по дружбе… — Нет, нет, конечно, я тогда просто растерялся. Не каждый день тебя затаскивают в кабинку и… — Ближе к сути. — Но я бы, кстати, повторил. — Господи, — Ноа с нажимом массирует виски, тяжело вздыхая. — Прости, я отвлёкся. К чему я это. Ты думал над тем, что будет после всего? Если нам удастся спасти мир, перебить отродья? — Не думал. — А я подумал, и, — отводит взгляд в сторону и своей рукой медленно накрывает ладонь Ноа, крепко сжимая, — тогда и запретов всяких не будет, и мы можем быть просто вместе. Понимаешь? Ноа, наверное, понимает, но сообразить никак не может. Так и застывает, внимательно в лицо вглядываясь. И становится как-то не по себе. Неужели дело действительно в списке? Он ведь как лучше хотел им обоим, или же дело в другом, но в чём? Вновь и вновь прокручивает слова в голове. Они ведь и так встречаются, даже подобие свиданий устраивают. Ноа ближе садится, наклоняясь к лицу, мягко за подбородок к себе поворачивая. — Лестер, — тихо получается, полушёпотом, — ты боишься, что мы расстанемся, как только всё закончится? — Мы всё-таки в апокалипсис живём. — Ты, — не возмущается, не злится, но улыбается неожиданно широко, и от улыбки становится легче несмотря на тревогу. — Да, скажи, что я дурак. — Ты дурак. — И что будем делать? — Ничего. — В смысле? — А что тут можно сделать? Мы с тобой взрослые люди, — Ноа бросает на Лестера беглый взгляд, намеренно отворачивается, — по крайней мере, я. И я не стану пользоваться тобой только потому, что мы можем умереть в любой момент. — То есть, ты не бросишь меня, когда всё закончится. — Да. — Ты уверен? — Теперь нет. — Это нечестно. Ноа хочет сказать, что знает, но в итоге молчит. Неожиданно для себя погружается в забытые им ощущения: в сильный, пульсирующий в глотке страх, в некотролируемое волнение, отзывающееся в дрожащих пальцах, и в сильное, ни с чем не сравнимое желание жить. Думать о будущем и представлять всё в лучшем свете, без разрушенных зданий и кричащих в небе отродий, под открытым чистым небом, не стянутым пеленой красной луны. Быть в будущем, которое не ограничится одним лишь его существованием. Жить в том будущем, в котором найдётся место для них двоих. Лестер снова бодается в плечо, смотрит исподлобья почти умоляюще. И этого оказывается достаточно, чтобы оборвать тревожное предчувствие, вымыть страх из внутренностей и заполнить одним лишь теплом. — Можно я тебя поцелую? Ноа теряется лишь на долю секунды, сдерживая в себе невысказанные слова, которые когда-нибудь обязательно скажет. Я хочу прожить с тобой вместе пару лет для начала. Может быть, всю жизнь до самого конца. Но отвечает хрипло: — Можно. Только никогда не отпускай.