Староста и хулиган

«После занятий в нашем кафе». И маленькое сердечко вместо подписи. Хонджун прячет записку в папку, кидает взгляд на сидящего через пару рядов Сонхва — весь в чёрном, волосы высветленные, серьга-капля в ухе, — который слишком увлечённо ведёт оживлённую беседу со своими бандитос, изредка кося взглядом в его сторону. Хонджун фыркает, так выражая всё своё отношение к этому засранцу и его подпевалам, и готовится к занятию. Он мальчик прилежный, не то, что всякие обормоты, которые не могут синус от гиппопотама отличить и шляются до поздней ночи по улицам и чужим дворам. — Эээй, старостааа! — орёт Уён — самый шилопопый из шайки, пока остальные гогочут. Хонджун показушно достаёт наушники, делая вид, что это не ему. Сколько на планете таких старост? Явно больше одного.

***

Спустя три часа тридцать восемь минут его перехватывают у двери в кафешку. Джуни только и успевает ойкнуть, как его сжимают в объятиях, влажно чмокают в щёку и утаскивают внутрь — почти похищение. Хотя чего от этого хулигана ещё ожидать? Но, сказать по правде, Хонджуну приятно, пусть и кривится недовольно — это уже издержки имиджа. — Если у них опять не будет маршмеллоу, меняем наше кафе, — бурчит, усаживаясь за столик подальше от окна. — Будет, я уже узнал и всё заказал. Они всегда так: выбирают место потемнее и подальше, чтобы никто из Паковых бандитос не обнаружил, что их лидер встречается с главным отличником группы. «Иначе я могу потерять уважение, а что могут с тобой сделать, и вовсе представить страшно! — с жаром шептал Сонхва, когда на заре их отношений Хонджун предложил не скрываться. — Они совсем неуправляемые, кто знает, что им в головы придёт? Особенно Чонхо, это он внешне булочка, а если разозлить…» Хонджун его не понимал и не понимает до сих пор. Подумаешь, хулиган и недотрога! Подумаешь, оба парни! Общество побесится, поистерит и успокоится. Они же не первые такие. «Пожалуйста», — молил Сонхва, расцеловывая его щёки. Это со своими он брутальный придурок, а с Хонджуном становится просто придурком, ещё и с ванильной присыпкой. И Джуни тогда сдался, соглашаясь, что да, он будет молчать об их отношениях, и на людях будут играть непримиримых врагов. И кто же знал, что на первое свидание Сонхва припрётся, напялив кепку и накладные усы. Хонджун тогда поржал и пригрозил, что если так продолжится, то они расстанутся, толком не начав встречаться. К счастью, его бойфренд оказался парнем понятливым, и с тех пор никаких накладных усов и бород. Сонхва присаживается напротив, подпирает голову руками, улыбается так довольно, что Хонджун отводит взгляд, чтобы на эту сияющую мордаху не смотреть. Главный хулиган универа успел сбросить свою броню, переодевшись в светлое, и сейчас похож на облачко — такой же воздушный и лёгкий, и даже чёрные очки и кремовая бандана впечатление не портят. Хоть его амигос и не заходят в это кафе, но Сонхва всё равно бдит, по возможности шифруясь, пусть и не так рьяно, как в начале отношений. — У тебя чернила. Вот тут. Он слюнявит палец и тянется к щеке, чтобы оттереть. И если раньше Джуни мог накричать, то теперь стоически терпит, лишь морщит нос. — Такой милый, — шёпотом — нежно-нежно, и Хонджун опять не верит, что у этого сладущего романтика своя отмороженная шайка. Когда Сонхва впервые появился на третьей неделе занятий первого курса, жующий палочку от чупа-чупса, весь такой в рваной джинсе и с кучей цепочек, с рюкзаком, небрежно закинутым на плечо, первая мысль Хонджуна была, что с этим персонажем справиться будет непросто. Потому что небрежный взгляд, хриплое «вы не думайте, что я сюда учиться пришёл» и шоколадный батончик в рюкзаке. Который он бросил в Джуни, когда тот заявил, что правила одни для всех. Ещё и добавил равнодушно: «Не утомляй меня, крошка, лучше займи свой ротик». Но это было тогда, а сейчас это чудо-юдо любит его целовать, обнимать, пыхтеть на ухо и мацать за задницу — последнее занимает особенное место. Они ещё не переходили черту, и Хонджун, если честно, пока не готов: он мальчик ответственный, ему надо, чтобы всё идеально. Но каждый раз находятся отговорки и проблемы, и спасибо Сонхва, который понимает и не торопит. Сонхва любит пить из его стаканчика, любит дарить безделушки, любит любить и тактильничать. И теперь он берёт Хонджунову ладонь в свои, поглаживает большими пальцами и изредка прикладывает к губам. Здесь уже привыкли, Чанбин — бариста — закатывает глаза, видя их, но лепит сердечки-стикеры на стаканчики и иногда от щедрости души ещё пару бесплатных печенек к заказу добавляет. — Наслаждайтесь, — как всегда врывается в романтическую идиллию, переставляет принесённое с подноса на столик и сваливает, не реагируя на «спасибо». — Засранец, — цокает Сонхва, провожая взглядом, но вновь возвращается к Джуновой руке. Прижимает ладонью к щеке, ждёт, когда Хонджун сделает глоток, чтобы потянуться к его стаканчику, доверху наполненному маршмеллоу. В его глазах столько солнечного света, что любой вековой лёд растопит, и даже у Джуна который сезон в груди расцветает весна от одного только взгляда на этого дурика. Капучино с маршмеллоу и шоколадной крошкой — слишком сладкий, совсем как парень напротив. Который, сделав глоток, шепчет: — На выходные родители уезжают, хочешь в гости прийти? И Хонджун не может отказать. Может, они опять будут смотреть фильм, есть чипсы и целоваться. Может, складывать Лего или играть в приставку. А, может, в этот раз он наконец решится, и они смогут не только целоваться… На этот моменте Хонджун крепко зажмуривается. Сердце начинает стучать быстро-быстро, в горле пересыхает, и он вслепую тянется за стаканчиком. — Всё хорошо? — слышит обеспокоенный голос. Хонджун кивает и медленно выдыхает. Всё и правда хорошо, с ним же его сладущий рядом, так чего волноваться-то?

***

— Эй, староста! Он делает музыку чуть громче, чтобы не слышать назойливого голоса, что преследует уже который день, и прибавляет шаг. Ещё минут пятнадцать, и он в общежитии, но на всякий случай пишет Минги: «Встреть меня». Может, увидев этого обманчиво грозного великана с душой милого ребёнка, этот придурок отвалит? — Да подожди же! — перекрикивая музыку и хватая за руку. Да что такое-то! Как он вообще посмел? Хонджун вытаскивает одну из капелек и резко поворачивается к Сонхва, пыхтит и делает шаг навстречу, наступая. Сегодня гроза всего универа весь в сером, с курткой в глянец — взгляд не оторвать. Ещё глаза подведены, и нижнюю губу на днях проколол — инкубище в самой дерзкой своей ипостаси. Бесит! — Ты! Указательный палец впечатывается в глянец на груди, пока Хонджун ловит чужой растерянный взгляд. — Ты задолбал! Ты сколько ещё ко мне лезть будешь? Хочешь, чтобы я тебе прогулы закрыл или дал списать? Или чего? В груди ураган, в голове шторм, и весь сам — целая стихия, надвигающаяся глобальная катастрофа, ещё немного — и апокалипсис! — Ты, — Сонхва сглатывает и лезет в карман, не прерывая зрительный контакт, — на, это… тебе это, вот, — и протягивает руку. В его ладони — батончик в яркой упаковке. Хонджун моргает, пытается осмыслить, но шторм сметает напрочь все мысли, оставляя только хаос и разрушенные города понимания. — Чего? — всё, на что его хватает. — Староста, это… давай встречаться?

***

Сонхва провожает его в сумерках, надвинув бандану на самые брови и оглядываясь по сторонам. Говорит отрывисто и намеренно низким голосом, чтобы вдруг внезапно шастающий за полгорода от снимаемой им квартиры Уён, его молчаливый сосед Чонхо, живущий у своей тётки за городом болтливый Юнхо или вечно жующий жвачки Ёсан, который и вовсе шарахается по гостям, не узнали в нём своего. Ради безопасности Сонхва готов даже в ростовой костюм ежа переодеться — а так было пару месяцев назад, и огрёб тогда знатно, потому что Хонджуна до чёртиков напугал. Его ладонь в заднем кармане брюк старосты, и Сонхва нехотя вытаскивает руку, стоит им неспешным шагом добраться до общежития. — Ну, до завтра? — хриплым шёпотом. — Ага, — кивает Хонджун, разворачиваясь, чтобы уйти. И сердце словно сжимает кто-то — огромной такой лапищей, что даже дышать становится трудно. Пальцы смыкаются на чужом запястье, не давая сделать и шаг. — Будь всегда в моём сердце, — первое, что приходит в голову, когда Хонджун бросает на него недоуменный взгляд через плечо. — Ты… — облизывает губы, подбирая слова, но, так и не найдя ни одного подходящего, делает шаг навстречу, чтобы прижаться губами к щеке — мягенькой, чуть прохладной. Даже от такого в животе начинает трепыхать крыльями стая мотыльков, почуявших разгорающееся пламя трогательного и светлого чувства. Хонджун громко выдыхает, бормочет про тупого бандюка и чмокает в ответ — губы к губам, чтобы по-взрослому, а после всё равно уходит. К счастью, они обязательно увидятся завтра, а пока, вдыхая позднюю весну, Сонхва неспешно бредёт домой: тут недалеко, полчаса всего. Ночью часу в первом на телефон приходит сообщение от Уёна: «Есть дело, бро. Срочное, завтра перетрём». И Сонхва не знает, что ответить, поэтому просто отправляет стикер большого пальца. Наверное, это что-то несущественное, как и всегда, но мысль о том, что их могли заметить, не покидает. Может, и стоило бы рассказать, поделиться, это же бро, должны понять, но вдруг не поймут? И что тогда? Они, конечно, амигос в дёсна, все дела, но всё же как поступят эти амигос, когда узнают, что их предводитель, вожак и всё такое встречается с парнем, да ещё со старостой? Сонхва засыпает часа за три до пробуждения, когда крутящаяся в голове мысль наконец превращается в калейдоскоп, затягивающий в мельтешение цветов безо всякого сюжета.

***

— Эээй, бро! Уён наваливается сзади, обхватывает руками, ещё и ноги пытается закинуть, но Сонхва шлёпает ладонью по бедру, чтобы утихомирить буйного. В сборе все, и все смотрят именно на него. — Нам тут кое-что прояснить надо. Чонхо из кармана рваных джинс вытаскивает телефон, а у Сонхва по спине бежит мурашечный холодок. Слишком уж грозный голос у одного из амигос. — Вот. Ему пихают под нос телефон, листают фотографии, и на каждой — они с Хонджуном, в сумерках бредущие со стороны кафе. И — крупным кадром — ладонь в чужом кармане, придерживающая сочный зад. Даже бандана не спасает от узнавания. — Я к брату в общагу мотался и заметил кое-кого, похожего на кое-кого очень знакомого, — продолжает Чонхо. — Скажи нам, бро, этот кое-кто не ты случайно? Сонхва на мгновение прикрывает глаза. Конечно, рано или поздно они бы узнали, хотя было бы круто, если бы это случилось после выпуска. Руки сжимаются в кулаки, но даже через выстукивающее в горле сердце отвечает насколько может ровно: — Ну, я. И что? — Что?! Четыре пары глаз осуждающе смотрят в самую душу. Сонхва не привык быть жертвой, он сам кого хочешь скрутит и в полёт запустит, даже если со своими драться придётся, а потому возвращает взгляд, не дрогнув. — Бро, ну ты капец какой жадный! — Уён обвиняюще тычет пальцем в его грудь. — Ты встречаешься с главной соской нашей группы и ничего нам не сказал? Да ты понимаешь, чего нас лишаешь?! — Типа да, мы могли бы пользоваться привилегиями, — Ёсан надувает розовый пузырь из жвачки, который лопается почти сразу же. — Контрошу там списать или лабораторку. — Или он мог бы наши жопы прикрывать! — восторженно добавляет Уён. — Ну, знаешь, мы сваливаем по делам, а твой малыш нас прикрывает, и все довольны! Сонхва сначала не понимает происходящего, едва на него обрушивается лавина голосов, а Уён и вовсе окружает собой, обхватив за плечи. Но когда они говорят про такой «охренеть какой шанс», «и ты таким добром делиться не хотел, совесть есть вообще?», до него доходит, что никто никого бить не собирается, а хлопающий по плечу Уён очень даже счастлив. Кажется, кое-кто зря волновался, и Сонхва наконец выдыхает, хотя руки до сих пор едва заметно дрожат. — И сколько вы встречаетесь? — задаёт вопрос Юнхо, перекрывая чужой гомон. Ребята затихают. Они все — истинное воплощение любопытства и нетерпения. — Ну, около года… — И ты столько молчал?! — в унисон на четыре голоса. — Да я бы за этот год вообще здесь не появлялся, если бы знал! — горестно восклицает Уён, закрывая ладонями лицо. — Ты… да ты! Мы же друзья, ну как же ж так! — О, староста, — лопая очередной пузырь, замечает Ёсан, и все дружно поворачивают головы в сторону ворот. Хонджун как всегда такой деловой, собранный и неприступный, и только Сонхва знает, насколько тот может быть уютным и мягким вне университетских стен. Осознание охватывает сердце тёплыми ладошками, губы трогает лёгкая улыбка. Наверное, так ощущается счастье. — Эээй, старостааа! — орёт Уён и срывается с места, чтобы нагнать, пристроиться рядышком и обнять Хонджуна за плечи, приостанавливая и жестикулируя, при этом ещё что-то объясняя. — Теперь не отвяжется, — хмыкает Юнхо. — …мы почти родня! — доносится до них оживлённый голос Уёна. Первый порыв — приструнить, сказать «фу» и утихомирить, но Сонхва сдерживается: ведь нет ничего плохого в том, что всё идёт так хорошо, разве нет? — Нет! — слишком громко отрезает Джун. — Эй, я же всего лишь прошу прикрывать нас пару раз в неделю! — Я же уже повторил, что нет. — Слушай, ну и грозный он у тебя, — подмигивает Уён, обращаясь к Сонхва, и снова возвращается к диалогу с Джуном. — А за шоколадку? — Нет. — А за коробку жвачек Ёсана? — В смысле? — тут же охреневает Ёсан. — Придурки, — бормочет Чонхо и повышает голос: — Курочка, хён, курочка! Сонхва чуть наклоняется вбок, чтобы прислониться к Юнхо, который, скрестив руки, разглядывает привычное дурачьё. Теперь всё-всё кажется правильным, как и должно быть. Зря он волновался по поводу своих бро.

***

Идея рождается спонтанно — как и всё у его амигос, особенно Уёна, который мастер вляпаться в любую задницу и при этом не огрести, оставляя эту участь любимым бро. Сонхва изначально против: его устраивает интимность отношений, возможность побыть вдвоём. Но друзья, которые «да мы же как лучше!», выдирают из уютной ванильной повседневности и отправляют под окна общежития, ведь «ты должен доказать искренность своей любви!». Но изначально всё идёт не так и не туда. — В смысле, бро? — Уён хлопает глазами, и Сонхва думает, что это похоже на форточки, которые то закрывают, то открывают, не понимая, душно сейчас или мороз минус сорок. — Да как так? Ты же сам говорил, что весь этот год провожал его сюда, до дверей! — Да, до дверей, нафиг мне внутрь заходить? Проводил и свалил. — И не кричал под его окном? Не лазил по стене, как этот, который паук, во имя любви и всяких там высших чувств? — Зачем? Глупо доказывать то, что уже доказано. Но деятельным бро это не объяснить. Юнхо громко вздыхает, Ёсан прекращает жевать, Чонхо достаёт телефон, а Уён… Ну, Уён и в Африке Уён — только возмущённо открывает рот. — Вот поэтому твой мелкий и вреднючий такой, — наконец отвечает Юнхо. — Чонхо? Тот деятельно кому-то что-то пишет, Ёсан приваливается сзади на посмотреть, а Сонхва стоит и ждёт. Непонятно, чего, но ждёт. Это же его друзья, они плохого не посоветуют. — Так, если верить Сану, второе окно слева на третьем этаже его, лезть будет недолго. — Чонхо прячет телефон. Тем временем Ёсан выворачивает свои карманы, выгребая мелочь и шоколадные батончики, и перекладывает в карманы кожаной жилетки Хва, которую его тоже заставили надеть. Юнхо поправляет на нём одежду, Чонхо в нагрудный пихает пачку мясных снеков, а в зубы — упаковку молочного шоколада. Уён дружески похлопывает по спине, приговаривая: — Его ж кормить надо, чтобы подобрел, и тогда все прогулы наши. И домашку списать даст, и вообще тихоней станет. — Покажи ему силу любви! — напутствует Юнхо. «Они придурки», — думает Сонхва, подпрыгивая, чтобы уцепиться за выступающий кирпич, служащий частью общего орнамента здания. «Я тоже», — другой хватаясь за трубу. «Хотя тогда не было бы интересно», — поднимая ногу. С каждым новым преодолённым сантиметром внутри разгорается пламя, которое подталкивает всё выше, быстрее. Мысли распадаются кусочками, падая под ноги его амигос. Главное, не смотреть на них, а только вперёд, не замечая препятствий. Сонхва так увлекается, что едва не проползает мимо, когда слышит крик Уёна: — Эй, всё, стой! Чётенько встал! Стучи! И он слушается. В голове так легко-легко, ни одной тяжёлой мысли, когда пальцы выстукивают по стеклу. Окно распахивается почти сразу — к счастью, внутрь, иначе Сонхва бы уже валялся вместе со своими тяжёлыми мыслями у ног любимых бро. — ЧЕГО? На него таращится обалдевший Сан. Сонхва смотрит в ответ, до него никак не дойдёт, почему в комнате Хонджуна и Минги он видит кузена Чонхо. Разве они приятели? — Я же вам написал, что его окно напротив кофейни! А это выходит в парк! — мощь голоса Сана чуть не сбрасывает Сонхва. — Так за парком тоже есть кофейня! — не остаётся в долгу Чонхо. — Санниииии! Спускайся к нам, я тебя шоколадным батончиком угощу! Но Сан на призыв Уёна не отзывается, только хлопает окном и завешивает шторы. Вот и поговорили. Сонхва ощущает вкус шоколадки на языке: точно прокусил обёртку. Вздыхает и обратным ходом вниз, к зависнувшим в молчании бро. — Ничего, сейчас второй заход будет! — слышит у первого этажа, где его подхватывают и относительно аккуратно ставят на землю. Лапают и водят пальцами перед глазами, проверяя на наличие жизни и адекватности, но Сонхва отмахивается и даже плюётся шоколадкой в Чонхо. — Да ну вас, — вытирая губы. Даже голова не кружится, ноги не подкашиваются, и вообще состояние стояния, причём одухотворённое такое. Почти философское. — Эй, бро, ты же не остановишься на полпути? — Уён пытливо заглядывает в глаза. — Ты же сделаешь это? Ну, ради своего старосты. И ради нас, а? Мы же семья! В другое время он бы получил затрещину, потому что понятно: говнюк на слабо берёт. Но сейчас Сонхва словно и не он вовсе: готов и горы, и реки, и континенты пересечь во имя и навеки! — Дай сюда, — протягивая руку Чонхо, и в ладонь ложится покусанная и примятая шоколадка. Он идёт — во главе оравы всей, не замечая препятствий. Они все — как четыре друга Сонхва, как самая несокрушимая сила мира. Как ураган, который должен ворваться через окно, — вон оно, распахнутое, совсем рядышком. — Давай, бро! Уён крестит его кривобоко шестиконечно и взмахивает рукой. Сонхва — шоколадка в зубы, решительности полный океан — по кирпичикам на третий. И вновь голос Уёна не даёт проскочить мимо: — Эй, бро, окно! Пальцы хватаются за подоконник, подтягивая всё тело. Но только кросс Хва ступает на пластик, как он весь едва не наворачивается от пролетающего у щеки стакана под чужое испуганно-грозное: — Какого хрена?! И следом — счастливое Уёновское: — Поймал! Бро, прикинь, у меня теперь стакан есть! Напротив окна Минги во всей боевой красе — поза открытая, правая рука в замахе с крепко сжатым в кулаке половником. На самом — свободные штаны, висящие на тазовых косточках и честном слове. Шоколадка сама выпадает из приоткрытого рта. Сонхва теряется, мысли вновь не с ним и не здесь, а Минги наконец выдавливает из себя непривычно высокое: — Х-хён? Сонхва кивает. Переползает на стоящий под окном стол, с него на стул и на пол, не сводя взгляда с парня. Они виделись в универе, Хонджун их как-то даже представлял друг другу. Точно, Хонджун! — А Джуни где? Минги сглатывает. — В магазин ушёл. И сразу же со стороны улицы: — Эээй, старостааа! Сонхва, кажется, ненавидит своих друзей. И себя заодно, за компанию. Выдыхает, подбирает шоколад и протягивает чуть подрагивающей рукой: — Это, вот… С кофе съедите.

***

Хонджун наблюдает искры в чужих глазах — целые вселенные для него одного, которые при свете лампы кажутся ещё ярче. — Минги теперь боится открывать окно, — замечает как бы между делом, и Сонхва пристыженно опускает взгляд в чашку. И вот скажи кто года полтора назад, что этот дурик окажется его дуриком, Хонджун бы кивнул, а сам по-тихому вызвал бы «скорую» хохмачу. А теперь вот сидит, умиляется, и внутри взрываются пузырьки лимонадного восторга. — Я это… Я не хотел. Точнее, хотел, но через дверь. А через неё не то. Ну, не романтично. — Зато слюнявая шоколадка — верх романтики, — вздыхает Джун, делая глоток. Шоколадно-кофейно на языке, теплом по капиллярам. Сладко и уютно, как обычно и бывает, когда они вдвоём. — Эй, герой-любовник, — чуть тише, лишь бы не спугнуть котёнком обтирающийся о ноги момент, — посмотри на меня. Сонхва поднимает голову, чтобы Хонджун потянулся навстречу, касаясь своими губами его, слегка приоткрытых в немом вопросе. Чуть обветренно, немного грубо, но так спокойно. Он смачивает кожу слюной с языка, чтобы хоть немного смягчить… …и вздрагивает, когда слышит свист со столика у окна. Грозная братия бандитос с накладными усами тут же утыкается в свои тарелки, едва замечает направленный на них взгляд, а один надувает розовый пузырь и почти сразу же лопает. Громкий выдох Сонхва. Собственное бьющееся в рёбра сердце. Этого следовало ожидать, но Хонджун сильный, справится. Главное, спуску этим хулиганам не давать. Он возвращается к своему единственному, дурному, и шепчет — тихо, только для одного: — Ты же помнишь, что я на выходные к тебе? Так вот, купи резинок. И лубрикант. Только, пожалуйста, без этих придурков… Крик Сонхва, кажется, слышит вся Южная Корея.