Кон брио

      Чтобы ноты выстроились в красивую мелодию, нужен определённый настрой, полный комфорт, как ни странно, тишина и, непременно, Муза.       Где-то, невысоко в горах, стоит домик. Не совсем одиноко, но на достаточном расстоянии, чтобы не слышать и не видеть шумных соседей, приезжающих на склон отдохнуть после трудовых будней. Агуст живёт здесь уже третью неделю, сбежав из своей маленькой квартирки в старом центре Дэгу.       Если спросить, что он здесь делает, то он вряд ли ответит. Приехал отвлечься. Не получалось спокойно работать ни в студии, ни дома. Даже сходил разок на трассу, встав на сноуборд. Но и это не способствовало озарению. Отрывки мелодии, засевшие у него в голове ещё месяц назад в городском шуме, и днём и ночью жужжали нестройным хором на подкорке. Он никак не мог выплеснуть это хоть во что-то удобоваримое. Получалось из рук вон плохо и откровенно посредственно. В какой-то момент он беспробудно запил на неделю — только бы вырубиться и не слышать ничего ни снаружи, ни внутри.       Сменить обстановку ему посоветовал сопродюсер Ким. Он нашёл его в ванной комнате пьяным, лежащим на кафеле в позе эмбриона и закрывающим уши руками. Поднял с пола, как пушинку, и засунул под прохладный душ. Агуст громко фыркал и орал матерные слова, пытаясь неуклюже отбиться от сильных рук Намджуна, который терпеливо сносил побои, но не выпускал из кабинки. Он ослабил хватку только после того, как Агуст затих, но лишь потому, что тот плакал под струями воды и, смирившись с положением, выливал так жалость к себе никчёмному.       Намджун выключил воду и завернул его в полотенце. Вынес из ванной и уволок на маленькую кухню, посадив его на разделочный стол. Расставив руки по обе стороны от его бёдер, заглядывал в глаза и поджимал губы, силясь понять, в чём дело и чем помочь, но Агуст молча лил слёзы и периодически шмыгал носом.       В тот день они говорили долго, после того как истерика закончилась и он отпустил Агуста привести себя в порядок. Они мирно пили кофе, и Намджун в основном слушал, иногда прерывая монолог наводящими вопросами, чтобы понять срыв талантливого музыканта. А позднее они молча курили у настежь открытого окна: Агуст — уставившись в одну точку за окном, Намджун же — что-то усиленно обдумывал. Бросал украдкой взгляд и качал головой в отрицании пришедшей мысли. Вздыхал и снова думал, слегка выставив нижнюю челюсть вперёд.       Перед уходом, уже в коридоре, бросил многозначительное: «Езжай-ка ты в горы» и удалился. Правда, на следующий день на почту Агуста пришло подтверждение брони небольшого шале на склонах Муджу на целый месяц. Он тогда криво улыбнулся, потому что, как выразился тогда Намджун, «горы» выбрал под стать.       Первое — альпийские шале действительно не походили ни на один корейский курорт. Это о смене обстановки.       А второе — это его трассы, очень музыкально названные: «Вальс», «Аллегро» и даже «Моцарт».       В тот день, после прочтения письма, он впервые за долгое время пошёл готовить себе завтрак…       И теперь он здесь уже шестнадцать дней пытает свой ноутбук и миди-клавиатуру, присланную Намджуном в день заезда. Как ещё не додумался прислать рабочую станцию из студии? Правда, она бы здесь смотрелась совершенно чуждой этому празднику натурального дерева и камней.       Не выходит. Стан не пишется ни в уме, ни на нотных листах, а компьютер отказывается читать мысли. Агуст снова отчаянно ищет и понимает — с ним нет Музы. Даже карандаш выпадает из рук на пол, откатившись ближе к трещащему камину, от столь странного озарения. Он зависает взглядом на нервно зачёркнутых нотах, что пытался писать минутой ранее, и только зрачки то сужаются, то расширяются от его мысленных процессов.       Копаясь в недрах памяти, он забывает моргать, и организм сам пытается спасти глаза, увлажняя их слезой, которая капает на недопартитуру. Агуст всё-таки моргает, а потом ещё, почувствовав жжение.       «Мелодия родилась, но без Музы… Как так может быть? Это же как человек без души!» — мотает он головой с закрытыми глазами. Он поднимает карандаш с пола, бросив его на скомканные листы, и пересаживается к клавиатуре. Какая-то невыносимая тоска вперемешку с яростью бушует в его сердце.       Он ударяет по клавишам, пытаясь снять напряжение, в переборе рандомной мелодии. Фальшивит, сбивается с такта, раскачиваясь вперёд и назад всем корпусом, иногда сгибаясь так, что почти носом касается клавиатуры.       «Что за безобразие? Кто учил тебя играть? Вакханалия сплошная!» — возмущается Муза, прижимая руки к ушам, оказавшись в сугробе под приоткрытым окном, из которого льётся что-то невообразимое. — «Очередная пьянь, возомнившая себя композитором?» — возмущённо поднявшись из снега и вытянув шею, заглядывает в окно.       — Оу… — выдыхает, увидев, как неистово автор сей мелодии лупит пальцами по клавишам, словно они бессмертные. А потом и вовсе падает на них лицом, выбивая из инструмента жалостливые и одновременно возмущённые ноты.       — Яп! — всплескивает руками, заметив дрожащие плечи так и не поднявшегося музыканта, и проходит сквозь стену, остановившись у камина.       — Ну что тут у нас?.. — бубнит, смотря на человека, но автоматически грея свою голую пятую точку, отклячивая её ближе к огню.       Агуст поднимает голову от клавиатуры и утирает влажное лицо рукавом, всхлипывая в последний раз и выдыхая, запрокинув голову к потолку, словно полегчало. Поднимается и идёт заварить кофе.       — Трезвый вроде, а чего такой придурошный? — хмыкает Муза и следует за человеком.       «Это что такое?» — подбегает к столу, заметив порванные, скомканные и раскиданные листы с нотами, бережно расправляет их, причитая что-то себе под нос.       Агуст видит боковым зрением движение листов, но не обращает внимания, потому что после такого срыва так пусто внутри, и уже ничего не хочется.       — Ты что делаешь, придурок? Кто тебя учил так к нотам относиться? — пыхтит Муза, стараясь уложить бумаги в стопочку.       Агуст останавливается у стола с чайником, не понимая, зачем сюда пришёл. Берёт его и, прижавшись к носику губами, делает жадные глотки давно остывшей воды, которая немного проливается на грудь. Обернувшись по сторонам, направляется к кровати и, не расправляя её, ложится лицом к стене, подтянув ноги и обнимая себя за плечи.       — Чего-то совсем плохой, — ворчит Муза, подходя к кровати и заглядывая молодому мужчине в лицо, стараясь не завалиться на него. — Ладно, спи, — вздыхает и прикасается двумя пальцами к его лбу, отчего хмурые брови расслабляются, и почти сразу слышно мирное сопение.       — А я пока посмотрю, что ты там пытаешься изобразить, — подходит к самолично собранным листам и усаживается на стул, поднимая первый листок.       — Да не-е-е, ну не так, — тянет Муза и берёт второй лист. — Ты тут только пару нот заменил, думаешь, так лучше? Херня, скажу я тебе, — перепрыгивает взглядом с одного листа на предыдущий, уложив их рядом перед собой. — Вот тут почти попал, но стрела упала, не долетев до мишени с полметра, — откладывает в сторону единственный пока лист.       Перебрав половину, задумывается, уставившись в спину Агуста.       — Да, мой ты хороший, у меня бы тоже депресняк начался. Надо проветриться, — и выходит на улицу, где, подсвеченные фонарём, снежинки тихо падают на землю.

***

      Агуст просыпается, лёжа на животе поперёк кровати, со свешенной вниз головой. В шале уже светло, и он, подняв сначала голову, потом встав на локти (потому что с первого положения часы не просматривались), стонет.       — 10:27… Вот это я спать, — переворачивается на спину и запускает руку в волосы, убирая их от лица.       — Это да-а-а, я всё думаю, когда ты проснёшься, — ворчит Муза, удобно устроившись на тумбе возле компьютера.       Существо знает, что его не услышат, да и не увидят, поэтому имеет привычку бубнить и ходить голышом. Не все музы такие. Кто-то называет это капризом, кто-то сумасбродством… Ну вот если удобно так работать, чего прицепились?       Вот и сейчас сидит и смотрит на мужчину в постели. Нет, даже не смотрит, а разглядывает. Отросшая шевелюра со сна спутана и немного завивается на кончиках. Почти белая, чистая кожа, с едва уловимым румянцем. Глаза, зараза, так и не открывает, но видно, как дрожат ресницы от движения зрачков, и брови снова медленно сходятся к переносице.       — Ну чего опять напрягся? Такой миленький был, — всплескивает руками, шлёпнув себя по бёдрам, и спрыгнув, торопится к Агусту.       Только собравшись дотронуться до неугомонной головы, чуть не отскакивает, но прикусывает губу, так как мужчина резко распахивает глаза, создав впечатление, что его видит.       — Ясный мой свет, котейка ты мой кареглазенький! Ишь как природа постаралась, даже несмотря на то, что припухшие от вчерашних слёз и продолжительного сна, — облизывается и прослеживает взгляд Агуста, который приподнимается на локтях.       — О, это доброе утро? Или я так на тебя действую? — округляет глаза и в уме пытается измерить причину оттопыренных штанов.       Агуст подскакивает и, сходу попадая в тапочки, спешит в уборную.       — Я с тобой не пойду, хоть и любопытно, — скрестив руки на груди, садится на ещё тёплую кровать.       Агуст выходит из душа минут через тридцать. А вот у Музы любопытство одержало верх через десять, и, конечно, подглядывать нехорошо… Да и назвать так сложно, но, появившись в ванной, слух сработал на все сто процентов, и пришлось ретироваться с округлившимися глазами и немного приоткрытым ртом.       В своей неугомонной фантазии и наборе специфических звуков, которые, к слову, совершенно не резали слух (и даже ритмика была идеальной), Музе уже представилось всё действие до мелочей, вплоть до финального аккорда.       — Интересный способ настроиться на работу, — присвистывает и усаживается на полюбившуюся тумбочку, взяв в руку листик разросшегося в большой кадке фикуса Бенджамина и нежно потирая его между пальцами, отчего крона будто приободрилась и немного приподняла веточки.       — Знаю-знаю, у тебя тоже в этой дисгармонии корни вянут. Но я здесь, будем исправлять, направлять и создадим красивую мелодию, — обещает Муза и осекается, наблюдая за выходом Агуста в одном полотенце на бёдрах.       — Как, блин, работать в таких условиях? Чего он такой богический? — скулит Муза, разглядывая капельки воды, срывающиеся с волос на торс, и прослеживая дорожки к низко завязанному полотенцу. — Я тоже хочу пропасть в этом районе его тела, — хнычет и кривляется, изображая смайлик с ручьями слёз.       Агуст звонит в местный ресторан и заказывает доставку. Одевается в тёплый спортивный костюм с капюшоном, предварительно блеснув белой кожей ягодиц, отчего где-то в углу раздаётся полустон-полувсхлип.       Мужчина, даже не подозревая о причинённых эстетических удовольствиях-страданиях одному очень капризному существу, наливает чашку кофе и, открыв форточку и предварительно накинув капюшон, прикуривает сигарету. Так и стоит, разглядывая свежевыпавший, нетронутый снег, чередуя две затяжки с одним глотком.       Допив кофе, он переводит взгляд на стол, заметив среди груды снова скомканных листов один почти ровный. Заинтересовавшись, ставит кружку на подоконник и спешит к столу, хватает находку, бегло просматривая записи.       — Так-так-так, — тянет Муза и спрыгивает с тумбочки, быстро направляясь к Агусту. — И что ты тут видишь? — шепчет, низко наклонившись, почти касаясь подбородком его плеча.       И только успевает отпрянуть, выгибаясь и прокручиваясь по собственной оси, как мужчина резко встаёт и направляется к инструменту.       — О-о-о, пошла жара! Сейчас заиграет! — потирает руки Муза, следуя за ним, но чуть не врезается в его спину, когда тот резко останавливается из-за стука в дверь.       И снова приходится уклоняться, потому что дверь в противоположной стороне от инструмента.       — Да что ж такое? Что ты меня тут вальсируешь? Где мой пьедестал, от греха подальше! — ворчит Муза, снова забираясь на тумбочку.       Но и тут, ещё не отойдя от внутреннего возмущённого монолога и даже услышав «спасибо» и стук захлопнувшейся двери, пищит от испуга, когда на эту самую тумбочку приземляется пакет с едой — и аккурат между ног.       — Обалдел? — сидит, упираясь руками о рёбра столешницы перед собой. Ноги прямые и разведены в стороны, ровно касаясь коленями плеч, а ступнями теряясь в кроне фикуса. — Пипец, я с тобой позы принимаю… — ошалело смотрит на мужчину. — Эх… — переворачивается через голову и уже в ванной встаёт на ноги.       Когда Муза выходит сквозь дверь, предварительно высунув только верхнюю половину лица, чтобы понять, где Агуст, и снова не столкнуться с ним, он комично таращит глаза, увидев его сидящим за клавиатурой.       — Я тут постою, — облокачивается на косяк двери, скрестив руки на груди, наблюдая, как мужчина смотрит в свои заметки и прикасается к клавишам.       Проиграв весь нотный лист, Агуст смотрит в компьютер и мотает головой в отрицании.       — Мне тоже не зашло. Какое-то безликое. Хоть я и помню все ноты, но ни одна не зацепила, — подходит Муза, встав за спиной и слегка касаясь пальцами виска музыканта. — А давай поиграем с тональностью и, может, ускорим темп?       Мужчина вновь поворачивается к клавишам и меняет большую октаву на контр-, немного увеличив скорость.       — О, уже лучше! Только вот не эта нота, а вот эта, — говорит Муза и двигает его мизинец, подгадав во время игры нужный момент.       Музыка стихает. Агуст замирает, подняв руки над клавиатурой. Он силится понять, что сейчас произошло. Показалось ему прикосновение или нет? Не приходя к однозначному выводу, включает проигрыш на компьютере.       — Ой, да ладно! Недотрога прям! Но ведь так лучше звучит! — бубнит Муза, отходя к маленькому кожаному диванчику. — Сам, так сам, я тут посижу.       Мужчина уже третий час то что-то меняет, то пытается продолжить, но вновь ничего не выходит. А Муза, устав наблюдать его потуги, пристроившись на диване, дремлет.

***

      — А! Божечки! — вскрикивает существо, потому что, не услышав, как приближается Агуст, застаёт его над собой, в методичном избиении диванных подушек. Вжимается под диван, выползая сбоку. — Псих, блин…       Мужчина рычит и садится на диван, уставившись в одну точку.       — Полегчало? — возмущается Муза, сидя голым задом на полу, почти у самых ног Агуста.       — Что я делаю не так? — злится он и ударяет по подлокотнику в десяти сантиметрах от головы существа.       — Давай, и так не получается, так и помощника прибей! — уже не так шарахаясь, ворчит Муза. — Что не так? А я тебе скажу! — подскакивает и вышагивает взад-вперёд перед ним. — Чтобы написать, надо чувствовать! А ты ухватился за ниточку, спутал весь клубок и уже на автомате пытаешься его распутать. Но так не работает! Не-а! Так только узлов навяжешь, а то и порвёшь! — чуть ли не кричит ему в ухо.       Агуст молча поднимается и идёт в ванную.       — Что, блин, настройка сбилась? Ты что, всегда перед работой дрочишь? Фетиш такой? — бежит за ним следом и застаёт его умывающимся. — А, ну приходи в себя, не мешаю, — ретируется обратно и натыкается на пакет с давно остывшей едой. — И поешь. Голодный мозг работает плохо.       Когда мужчина выходит, демонстративно шуршит пакетом, чтобы привлечь внимание. И пока он ест остывший омлет с овощами, Музу осеняет.       — А пойдём отдохнём! Прокатимся на борде или на квадрике — без разницы, — слегка стучит его по плечу, но вилка в руке дрожит, и кусок таки падает обратно в тарелку. Агуст поднимает глаза и озирается.       — Прости… — пищит Муза, прикрывая себе рот руками.       — Чертовщина какая-то, — хмыкает мужчина и продолжает есть. — Может, и кофе сваришь? — говорит он невозмутимо.       — Хм-м… — прищуривается Муза. — А вот и сварю! Посмотрим на твою рожу, — разворачивается и топает к кофе-машине, поворачивается лицом к Агусту и демонстративно включает кнопку. Его спина выравнивается, и глаза недоверчиво прищуриваются.       — Я капсулу не сменил, — говорит он, но видно, как дрожит рука, потянувшаяся за палочками.       Муза издевательски щёлкает отсеком.       — Да что происходит?! — подрывается на ноги Агуст и кидает палочки в сторону кофе-машины.       — Не попал! — Муза показывает язык.       — Мне ещё полтергейства тут не хватает! — бурчит он и решительно направляется к столу, доставая капсулу и устанавливая её в ячейку.       — Видимо, не хватает. Надо тебя встряхнуть. Пей свой кофе и пошли на склон, — усаживается на подлокотник дивана, настраиваясь на недолгое ожидание, но Агуст не знает грандиозных планов Музы, поэтому спокойно берёт сигареты и идёт к окну, открыв фрамугу полностью.       — Прям ритуал: две затяжки — один глоток, — фыркает Муза, ёрзая от нетерпения. — Надо тебя выманить… — срывается на улицу, встав у ближайшего дерева.       И как только Агуст ставит пустую чашку рядом с утренней, в него прилетает снежок — точно под линию челюсти, разбиваясь на снежинки и моментально попадая в ухо и за шиворот.       — Ах же, твою ж! — трясёт он кофтой, поджимает живот от холодных искр под ней и выскакивает на крыльцо.       Снег девственно ровный, ни следочка. Агуст хмурится, пытается разглядеть кого-нибудь напротив окна, у деревьев, и видит стремительно летящий в него снежок. Как в замедленной съёмке, его глаза увеличиваются по мере приближения, и он в последний момент уворачивается, спрыгнув со ступеней в сугроб.       — Что тебе от меня надо?! — кричит он, пытаясь выбраться и не оставить тапки в снегу.       Забравшись обратно на крыльцо, поправляет штаны, которые задрались до колен, и, обстукивая ноги друг об друга, сбивает снег. И видит стрелку, нарисованную на снегу в сторону склона.       — Я не хочу, — говорит он, и тут же получает снежком в плечо.       — Не вынуждай меня, — говорит Муза, сидя на крыше.       — Ты меня не заставишь, — бурчит Агуст и разворачивается к двери. В этот момент его засыпает мягкой лавиной снега сверху. — Да ты издеваешься?!       — Даже не начинай, идём гулять, — ворчит Муза, увидев, как мужчина забегает в дом и закрывается на щеколду. И тут же, вспомнив про окно, бежит к нему. — Типа меня это остановит, — закатывает глаза и просачивается сквозь крышу, снова усевшись на диван и лениво, но шумно перелистывая журнал с видами курорта.       Агуст испуганно оборачивается на шум и видит, как путеводитель шуршит страницами.       — Ладно, я понял. Куда ты хочешь? — книга падает с дивана лицом к нему. — Квадроциклы, значит… — смотрит он на красивый коллаж. — Хорошо. Но мне нужно переодеться, — хватает сумку и убегает в ванную.       — Ну как дитё, чесслово… — ворчит Муза, но за мужчиной не следует.       — Кто ты? Перед свиданием надо хоть познакомиться, — спрашивает Агуст совершенно спокойно.       — О, как… Джентльмена включил, — фыркает Муза и ударяет по клавишам.       — Тааак, разговора не получается… — тянет мужчина. — Любишь музыку?       — Ха! Больше тебя, — и наигрывает гамму.       — О-о-о, а ты мужчина или женщина? Бас или фальцет? — спрашивает и предлагает выбор клавиш.       В ответ звучат обе стороны.       — Ты доброе привидение? Левая — «нет», правая — «да».       Опять обе руки.       — Это как я себя вести буду? — смеётся Агуст.       — Догадливый, — стучит по правой стороне и улыбается.       — Хорошо. Я готов, пойдём прогуляемся, — говорит он, потянувшись за перчатками, замирает и резко оборачивается. — Давно ты тут? — прямо в лицо Музе, так как стоит уже возле него.       — Придурок, — ворчит и легонько хлопает по левому плечу.       — Оу, — немного отступает назад от неожиданности. — Ну, хоть способ общения выбрали. Идём.       Квадроциклы находятся у конца трассы, поэтому, направившись к «Моцарту», Агуст сворачивает вниз. Благо недалеко.       Подписав все сопутствующие бумаги, садится на четырёхколёсного монстра.       — Ты здесь?       — А где мне ещё быть? — отвечает Муза, пристраиваясь на заднем сиденье и держась за заднюю дугу.       — Эй, ты тут? — повторяет вопрос.       — А, да, — хлопок по правому плечу.       — Держись, — и поворачивает ключ.       Квадроцикл медленно выезжает на дорогу, но потом быстро набирает скорость.       — Ю-ху! — кричит радостно Муза и смеётся.       Агуст резко тормозит, и существо впечатывается в его спину, обхватив за талию руками.       — Вот теперь я тебя чувствую, — ехидничает мужчина.       — Какое клише, — улыбается существо, но рук не убирает. — Мне вообще-то нельзя так трогать людей… Но запреты не запреты, если их не нарушать, — и минует одежду, прижав руки к горячему животу Агуста.       — Кхек, ого… Я очень надеюсь, что ты всё-таки доброе привидение и не станешь наматывать мои кишки на свой кулак, — с опаской говорит мужчина и в ответ получает нежное поглаживание над пупком. — Ну, так куда приятнее, — и давит на газ.       Накатавшись и немного замёрзнув, Агуст возвращается в шале.       — Есть кто? — спрашивает, снимая куртку и шапку.       В ответ звучат клавиши правой руки.       — Я не хочу сегодня работать. Передышал воздухом. В душ и спать.       — Ну, блииин. А мне что делать? — бурчит Муза и перебирает до и ре контроктавы.       — Хочешь, я тебе сыграю что-нибудь своё? — вдруг предлагает Агуст и садится за инструмент.       — Да, да, да, да!!! — подпрыгивает Муза, хлопая в ладоши и забираясь с ногами на полюбившуюся тумбочку.       Агуст играет мелодию уже знаменитой песни «Stay Alive», которую написал для не менее знаменитого друга, а существо вибрирует от красоты и тихо подвывает, где чувствует повторение.       — Да ты талантлив! — прищуривается Муза. — Тогда что это вот там за херня? — тычет пальцем в корзину для бумаг.       — Тебе понравилось? — спрашивает Агуст и получает в ответ тремоло ля, си четвёртой октавы.       — Это писк? — смеётся мужчина и слышит ещё одну ноту справа.       — Прости, я правда устал.       После душа он ложится спать, вымотавшись так, что засыпает, не долетая до подушки.       — Ну, наконец-то расслабился… Значит, завтра будет лучше… — шепчет Муза, садясь на край кровати и тихонько перебирая влажные волосы музыканта. — Ты правда хорошенький. Будь я человеком… Но я не человек. Эх, — вздыхает и накрывает одеялом безмятежно спящего Агуста.

***

      Утро. За окном ещё темно, но мужчина уже выспался. Умывшись и закинув в камин поленья для уютного сухого тепла, принимается за зарядку. Давно не делал, а теперь вот настроение такое — зарядиться бодростью и уменьшить боль в мышцах после вчерашних покатушек. В ресторан звонить ещё рано, и он решает перебиться любимым рамёном, заботливо доставленным Намджуном вместе с аппаратурой.       И он не забыл про своего призрачного друга, даже пожелал ему доброго утра, но ответа так и не получил. Видимо, ушёл по своим полтергейским делам.       Когда Агуст уже заканчивает трапезу задумчивым перекуром с чашкой кофе у открытого окна, он слышит короткий перебор клавиш «Hello, it's me» из песни Адель. Мелодия очень узнаваемая, и сразу вспоминаются слова.       — Привет. С возвращением, — улыбается мужчина и, повернувшись, облокачивается поясницей на подоконник. — Я рано встал. Готов поработать.       — Отлично, порадуй хоть ты меня. А то эти тупые, заносчивые, самовлюблённые, капризные и истеричные Музы на собрании меня накалили, — мечется из угла в угол существо. — Ишь, пальчиком мне грозили, объясняли, что нельзя людей лапать, нельзя открывать своё присутствие, тем самым раскрывая таинство вдохновения. Да пошли все! С тобой я хочу так работать, можно сказать, тесно. Тем более ты не реагируешь бурно… — Муза задумывается. — Кстати, почему?       — Я успел соскучиться… — улыбается Агуст. — Знаешь, я даже готов принять, что ты плод моего воображения. Возможно, наступившая шиза. Но с тобой мне легче. Ты словно молчаливый друг, помогающий мне думать. И сейчас мир не настолько сер в моей голове.       Муза щурится.       — Шизью меня ещё не называли… Теперь понятно. Ты меня всерьёз не воспринимаешь…       — А давай я тебе сыграю «Лунную сонату», — вдруг оживляется Агуст и начинает медленную мелодию.       — О, неееет, — тянет Муза, хлопая себя по лбу. — Ты мне ещё Дебюсси из «Сумерек» сыграй, — подбегает и стучит пальцами по левому плечу, на что мужчина останавливает игру.       — Давай я тебе сыграю. Кейко Мацуи. Пробудим в тебе чувства.       — Ты хочешь… О… — удивлённо выдыхает Агуст, услышав начало «Слёз в океане». И тут же подхватывает партию левой руки, предоставив ведущую Музе.       — Знаешь же хорошие мелодии, — улыбается существо, втягиваясь в обволакивающую мелодию и, обретая прозрачные крылья от невероятной красоты музыки, трепещет ими, как стрекоза, иногда задевая волосы Агуста. А потом кладёт свои длинные пальцы на его и играет вместе с ним, обнимая его так, что он чувствует движение воздуха возле уха, отчего мурашки пробегают по позвоночнику, поднимая волоски на затылке.       — Мой хороший, да! Чувствуй! — мурлычет Муза и облизывается, заметив, как мужчина немного отклоняет голову, предоставляя свою шею, словно прося больше ласки.       Муза убирает свои пальцы от его рук, и Агуст замирает, так и не открыв глаза.       — Прошу… — выдыхает он.       — Нет, не-а, так не пойдёт! — мотает головой существо. — Играй. Просто играй, что чувствуешь, — прикасается к виску губами.       — Как крылья бабочки твои прикосновения… — шепчет Агуст и легонько порхает двумя пальцами по клавишам в произвольном ритме, совершенно забыв про Мацуи.       — Ага, ты такую игру затеял… — предвкушающе улыбается Муза и медленно проводит ладонями сверху вниз по бокам, пробираясь под толстовку, касаясь голой кожи, заставляя Агуста поджать пресс. В ответ слышится перелив нот на три восьмых размера такта и, неожиданно, тихий стон.       — О-хо-хо, да у нас тут «Кон брио» намечается, — и издевательски медленно проводит по внешней стороне бёдер, замечая, как по мере продвижения разъезжаются коленки и звучит искренне дрожащая мелодия. — В эту игру можно играть вдвоём… Сыграй мне, что ты хочешь? — легонько целует в лопатку и убирает руки.       Агуст выдыхает, словно всё это время задерживал дыхание, и, немного приблизившись корпусом к клавиатуре, повторяет «крылья бабочки», на что сразу получает прикосновение губ к виску. Замирает. Осознаёт и проигрывает три восьмых один раз. Ладони останавливаются на лопатках. А Муза улыбается.       — Значит, я сейчас продолжение инструмента? — спрашивает он и получает поглаживание справа. — Хм, а если я что-то ещё не играл, как ты поймёшь, чего я хочу? — говорит Агуст и облизывает губы.       — Я, блин, догадаюсь, — стучит пальчиками по лопаткам в нетерпении.       Агуст перебирает ноты и чувствует поглаживание по рёбрам только кончиками пальцев. Меняет мелодию — и прикосновения поднимаются вдоль позвоночника, рассыпаясь, словно искорками, лёгким перебором по плечам и спускаясь по рукам до локтя. От почти невесомых действий его чувствительность обостряется, и желание больших ощущений выходит на передний план. Нет, он не забывает играть, но уже не подбирает нот, отпустив полёт рук по клавишам на автомате.       А прикосновения становятся более смелыми. Обхватив обеими руками шею — не душит, а медленно поглаживает район кадыка встречными движениями вверх-вниз, отчего Агуст сглатывает и поднимает подбородок, под которым тут же появляются пальцы, очерчивая челюсть в обе стороны. Пока он шумно выдыхает, руки опускаются вниз по грудным мышцам, слегка сжимая кожу и, задевая затвердевшие соски, покручивают их между большим и средним пальцами, указательным слегка царапая вершину.       — Что ты со мной делаешь? — стонет мужчина, запрокидывая голову назад, прогибаясь в спине.       — Всё, что хочу… — шепчет Муза, с приоткрытым ртом наблюдая за трепетом чёрных ресниц, за прерывистым дыханием, слетающим с влажных губ, когда особенно приятно, за появившимся румянцем на скулах и пульсирующей венкой на оголённой шее.       — Ты невероятный, — шепчет Муза и, не сдержавшись, припадает губами к нежному переходу между шеей и плечом.       Испуганный вздох Агуста только забавляет Музу, но недолго. Мужчина вновь расслабляется и плавится от ощущений, почувствовав трепещущий язык в ложбинке ключицы, и перестаёт играть… В этот же момент исчезают ласки.       — Ну неееет! — возмущается он, но слышит нежную мелодию. — Я должен играть?       Звучит короткое си.       — Я не могу уже. Посмотри, это всё ты, — показывает на очевидно топорщащиеся штаны.       И вновь играет музыка.       — Я понял. Не будет мелодии — не будет прикосновений. Хорошо. Давай поиграем. Я на клавишах, ты на мне, — замирает и жмурится. — Зачем я это представил… — трясёт головой и вновь прикасается к клавиатуре, но тут же коротко вскрикивает от неожиданно впившихся губ в правый сосок.       — Божечки… — выдыхает он, судорожно стуча по клавишам. В его животе от возбуждения сворачивается пружина, увитая шарфом-боа, чьи перья щекочут самые невероятные места.       С каждым нежным укусом или мазком языка по груди чувства обостряются на тысячи процентов, почти расплавляя кожу, так нуждающуюся в больших прикосновениях с большей интенсивностью.       Руки рождают мелодию, похожую на соло скрипки — такую же тягучую, как нежные пальцы по рёбрам, повторяя перебор на клавишах интуитивно.       В горле перехватывает дыхание, и становится очень жарко и очень мало кислорода.       Агуст стаскивает с себя худи вместе с футболкой одной рукой, второй не переставая играть, чтобы не лишиться прикосновений.       А невидимые руки уже забрались под резинку мягких спортивных штанов: то сжимают ягодицы вместе, то проводят пальцами по копчику и ниже, по ложбинке, не переставая целовать и покусывать вздрагивающий от ощущений живот.       — Давай мы и их снимем… — говорит Муза, потянув на себя ткань и похлопав Агуста по бёдрам, от чего он резко встаёт и припечатывает голову существа к столешнице, протяжно застонав от давления на пах.       — Очень хочешь, да? — издевается Муза и, отстранив его немного от себя, медленно стягивает штаны, жадно разглядывая каждый открывающийся миллиметр кожи.       Вот шрамик с правой стороны, почти у косточки, а вот появились тёмные волосы, обрамляющие начало крепкого, увитого голубыми венками пениса, который, под давлением резинки, опущен вниз.       Сверху вновь срывается стон, и Муза поднимает глаза, встречая разлившуюся нефть в ответном взгляде Агуста.       — Ты не можешь меня видеть… — скорее успокаивая себя, шипит Муза и быстро стаскивает одежду, толкая мужчину на стул.       Агуст не сопротивляется ничему. В своей насыщенной, как он думал, жизни такого он ещё не испытывал.       Никто, никогда до этого момента, не целовал его ноги. Он даже не подозревал, что они могут быть так чувствительны.       Очередная дрожь пробивает его вдоль позвоночника, когда он чувствует нежный укус, сочетающийся с давлением упругого языка, нежно продавливающего кожу над чашечкой коленки.       Всё, что он может из себя выдавить, — это вибрирующий, под стать всему телу, тихий рокот с задержкой выдоха на конце, так как его нога была отодвинута в сторону и подвешена.       А вот ощущение горячего и влажного языка в мягком месте под коленкой удивило его не на шутку.       Рот широко и уверенно присосался к сгибу, языком выдавая пируэты на всей площади, что мог захватить, и колено медленно сгибается… но язык не прекращает поступательных движений, имитируя фрикции в медленном, тягучем темпе.       Ноты перешли в третью октаву, зациклившись на ми в такт ощущениям.       — Что ты со мной делаешь… — шепчет Агуст, уже просто не зная, как выразить весь спектр чувств, подаренных ему сейчас.       Муза лишь хмыкает.       — Это только начало. Мне нужно, чтобы ты сдался. Чтобы стал податливым. Чтобы почувствовал каждую ноту на кончиках пальцев, на вдохе и выдохе, на каждой струне своих ощущений. Мне необходимо научить тебя не просто её писать, а чувствовать. В каждом прикосновении. Видеть в каждом действии. Научиться сочинять без инструмента, — шепчет у самой кожи внутренней стороны бёдер, покрывая её лёгкими поцелуями между предложениями, а ноги Агуста сами собой расходятся в стороны, без слов моля о большем, и только сбитое дыхание говорит о степени отчаянья мольбы.       Мужчина чувствует лёгкое покалывание на самой головке и открывает глаза. Видит, как густыми порциями сочится предэякулят, от чего пенис слегка подёргивается.       — Я не могу больше… — выдыхает он, сильно сожмурив глаза, так что на носу появляются кроличьи морщинки, и тянет руку к паху.       — Не трогай! Без твоей помощи обойдусь! — бьёт по руке Муза и широким мазком языка проходится от моментально поджавшейся мошонки до уздечки, от чего Агуст сжимает зубы до скрипа и подаётся корпусом вперёд, нависнув над клавиатурой, выбивая из неё музыку, словно свело пальцы в одном положении.       Муза не даёт расслабиться от слова совсем и насаживается ртом до самого основания и, высунув язык, щекочет им яички, тихим рокотом создавая вибрацию по всему стволу. Медленно отодвигается и снова вбирает его полностью, упираясь носом в жёсткие волоски на лобке. Меняет угол наклона пениса вниз, втягивает и отпускает его, обводя языком по кругу прямо во рту.       Ноги Агуста трясутся, он задыхается и уже мало понимает, что с ним происходит. Мурашки, вперемешку с маленькими молниями, перебегают в те места, где возможно появится прикосновение, и ждут его там, притопывают лапками и жалят микроразрядами в нетерпении.       Пульс бьёт в висках, в горле и по клавишам. Перед глазами, на закрытых веках, взрываются разноцветные фейерверки, заставляя терять себя в пространстве и времени и что-то заполошно шептать, пытаясь справиться и не рассыпаться от эмоций.       Муза втягивает в рот только головку, удерживая её вакуумом, берёт в руку яички и, немного прижав их крепче, оттягивает вниз. Одновременно с этим прицеливается сквозь стул и вставляет палец в задний проход, прижимая изнутри простату и интенсивно её потирая.       Замерший воздух вокруг можно резать ножом. Момент абсолютной тишины, словно остановили время. И кульминационный хрип обрывает это состояние вместе со скрежетом звуков, придавленных клавиш, а после — и столешницы под ногтями. Слышится заполошное дыхание, вперемешку с быстрыми его задержками и скомканными стонами в такт выброса семени. Мускулы на ногах и животе подрагивают под кожей, бисеринки пота скатываются по вискам и затылку. Какие-то запутываются в волосах и приклеивают их к коже, какие-то прорываются и текут по груди и позвоночнику, соединяясь с местными, и срываются вниз общим потоком, оставляя после себя тонкие следы влаги.              Отдышавшись, Агуст поднимает голову от рук и осматривается по сторонам.       — Ты здесь?       Но ответа не последовало…

***

      Прошло немало времени с того дня. Агуст собрал свой шедевр из тех нот, что наигрывал во время жажды прикосновений, а его личный полтергейст так больше и не появился за оставшееся время в шале.       Настал день, посвящённый его творчеству. Собрались артисты, исполнявшие его песни. Большую часть он читал рэп сам. А когда требовалась передышка, выходили они. Стадион горел огнями, и люди дарили свою любовь. Море светящихся чувств завораживало его, дарило чувство благодарности в ответ. Он словно был наполнен до краёв, практически не чувствуя усталости. И вот настало время финальной мелодии. Он не написал к ней текст — в нём не было необходимости.       Агуст выходит на сцену и присаживается за рояль. Тысячи людей вокруг замирают, и даже огоньки почти не шевелятся.       — Я завершаю свой концерт не популярной песней, а моей самой сокровенной мелодией, которую ещё не представлял для прослушивания. Возможно, это будет сильно отличаться от основного творчества, но я хочу поделиться ей с вами сегодня, — вздыхает он, укладывая руки на клавиши, и закрывает глаза.       Сцена погружается во мрак, и только пара софитов подсвечивает силуэт сбоку.       Агуст играет самозабвенно, то наклоняясь к инструменту, то выгибая спину, запрокидывая голову назад. В свете отдельного софита появляется скрипач на небольшом пьедестале, извлекающий смычком чарующие звуки, а вокруг его ног вьётся в красивом танце парень в белых одеждах, босиком и с большим газовым платком в руках, который пархает над ним, как облачко. Всё гармонично и чувственно, и слушатели проникаются мелодией, не нарушая тишину в зале. Их словно пронизывает каждой нотой, они смотрят на взаимодействие скрипача и танцора, и в душе зарождается необъяснимое чувство эйфории и полёта. Хочется всех любить, обнимать и улыбаться.       Агуст заканчивает выступление и убирает руки на колени, опустив голову. Он плачет, но не горькими слезами, а слезами освобождения и вновь приобретённой лёгкости. Он даже не заметил двухсекундной паузы, как зал взорвался аплодисментами, выводя его из транса. Он вытирает рукавами лицо и встаёт, направляясь к краю сцены, и замирает на полпути, почувствовав чью-то ладонь в руке.       Агуст озирается вокруг, но никого не видит.       — Боже, скажи, что это ты? — обречённо говорит он, крепче сжимая хватку на руке, и получает лёгкий удар в правое плечо, а следом — ласковое поглаживание на щеке…