Schade.

***

Лето 1941-го года, Берлин.

      Пьер был не в ярости, нет, он был озадачен, шагая по светлому коридору, что в нынешнем свете кажется тусклым каким-то. Де Сенье никогда не считал Берхарда нормальным человеком, тот прекрасно знал, что немец со здравым смыслом не дружит, но не от слова же совсем! Теперь же он даже не считает, он знает, что Шпрее полнейший псих, которому только в психушке и сидеть, не более. Взору показалась нужная дверь с чёрной табличкой на ней, золотыми буквами там было выведено имя немецкой столицы.       Остановившись перед ней, тот медлит, собираясь с силами перед разговором с Берлином. Вдох, выдох, в пустом коридоре звучит три громких удара в дверь. Немец их точно слышал, Пьер в этом уж уверен. Ещё тот уверен, что Берхард находится именно в своём кабинете. Да, тот оказался совершенно прав, громкое "Входите" подтверждает это. И тот входит, с опаской опуская ручку и отворяя масивную дверь помещения. Столица, Берхард, стоял спиной ко входу, смотря в окно, сегодня, на удивление была хорошая погода. По закрытию двери тот удосужился обернуться к собеседнику.       —Пьер? Доброе утро, почему ты пришёл?— Спрашивает немец, садясь в кресло, рукой указывая на ещё одно напротив своего стола, как бы говоря присаживаться. И француз делает, не желая спорить и любым способом накалять обстановку.       —Мгм, конечно, доброе, только, почему-то именно сегодня как-то слишком много новостей с самого утра, не находишь?— Как бы невзначай спрашивает де Сенье, намекая на причину своего, собственно, прихода. И Берхард понял, отлично понял, француз в этом не сомневался. Даже, если немец никак не поменялся в лице, в его мутных голубых глазах Париж заметил искру.       —Слишком много... возможно и так. Тебя это не устраивает, что-ли?— Со смешком, который сдавал того с потрохами, проговорил немец, прикрывая глаза. От этого спешка, честно, Париж передёрнуло, рука автоматом сжала подлокотник кресла. К счастью, верно, немец этого не заметил, а француз быстро взял себя в руки и успокоился.       —Берхард.— Со слишком наиграной серьёзностю, как показалось немцу, обратился к нему француз. Хотя скорее он так пытался сказать Шпрее, что это уже не смешно и стоит быть более серьёзным. Да уж, де Сенье и серьёзность, раньше Берхард был уверен, что вещи эти не совместимы от слова совсем. —Почему ты это сделал?       —Сделал что?— Словно издеваясь, как показалось Пьеру, спрашивает немец, лишь с той разницей, что сейчас на лице Берхарда нету и тени той приветливо и обманчиво-светлой улыбки.       —Не притворяйся, ты прекрасно меня понял, зачем тебе понадобился Советский союз?— С неким мимолётным, словно упрёком, спрашивает французская столица. Тот, в отличии от других, всегда знал и знает, что Шпрее уж точно не дурак, ведь именно это дело касается того, кто слишком важен для немца.       А Берхард молчал. Встав из-за стола тот отвёл взор в окну, скорее всего, ожидая продолжения французской тирады. Он оказался, совершенно, прав, француз вряд-ли ждал от него ответа, по крайней мере, сейчас.       —Берахрд, я действительно не понимаю, тут ты подписываешь с Москвой договор о не нападении, а сейчас начинаешь войну.— На упоминание русской столицы тот одарил Париж нечитаемым взглядом. Пьер прекрасно знал, какое значение этот город имел для Шпрее, потому то его мотивы и оставались загадкой.       —Не смей упоминать этого дикаря в моём присутствии, Пьер.— С наиграной угрозой предупредил тот, хотя Пьеру она казалась настоящее некуда. Тот аж взглотнул от тона немецкого воплощения. Де Сенье никогда бы не поверил, что услышит что-то подобное от немца. Просто бы не поверил.       —Советский союз для нас помеха, но она быстро пропадёт, стоит нам лишь его захватить. Думается мне, что даже это не займёт много времени, за лето управимся.— Уже полностью без эмоционально продолжил Берлин, будто не замечая озадачености француза. А Пьер же в действительности недоумевал, хотя быстро пришёл в себя, стоило лишь Берахрду продолжить.       —Почему именно сейчас?— Париж уже даже не думал над отношением Берхарда к русской столице, но у него остался всего один вопрос, на который тот должен получить ответ.       —Потому что так решил Фюрер, войска уже давно ждали приказа атаковать.— Немец никак не изменился в лице, тот со спокойствием отвечал на все вопросы, понимая, что француза вряд-ли посвящали в такие детали.       —Последний вопрос и я уйду.— Берлин лишь кивнул, прикрывая глаза, далеко не такого разговора он ожидал, завидев француза на пороге, но так даже веселее. В мыслях тот отметил, что де Сенье уж слишком волнуют русские, стоит с ними побыстрее разобраться.       —Ты всё ещё любишь Москву?— Шпрее никак не отреагировал, смотря на отражение Парижа в окне. Повисла тишина, достаточно напряжённая, как считал Пьер. Но даже, когда немец всё же решил её нарушить, спокойнее не стало.       —"Всё ещё"? Странный вопрос, конечно. Нет, я его не люблю. Доволен?— Слишком убедительная ложь, де Сенье готов тому похлопать стоя за превосходную актёрскую игру. Тот, очевидно, как и сам Берхард, знает правду. Только француз ничего не говорит, лишь едва заметно улыбается.       —Да, конечно. Теперь я в этом уверен.— Ещё одна ложь за сегодня, но немец мысленно благодарит Париж за это. Если бы тот стал перечить, Берхард просто бы не выдержал.       Быть чесным, вопрос про чувства немного застал немца врасплох. Тот даже немного задумался над тем, что бы ему ответить, хоть и понимал, что другого ответа, кроме, как озвученого, быть не может.       —Раз это был последний вопрос, я надеюсь, что ты оставишь меня, у меня ещё много работы.       —Да, конечно, не смею тебя отвлекать!— Говорит Париж, уже поднимаясь, чтобы уйти, уже на выходе тот слышит тихое, но слышимое "Спасибо" и... дверь захлопывается. Пьер не решается ещё раз зайти и узнать у самого немца, что это значило, у него своё мнение на этот счёт и оно ему нравиться явно больше, чем то, что тот, скорее всего, услышит от Берхарда.

***

      —Что будешь делать, Бархард? Уже год прошёл, а Советский союз всё ещё не захвачен.— Рим был, как всегда, в своём репертуаре. Берхард даже не удивился, что тот затронул эту тему.       Рим был не частым гостем этого кабинета, но запоминающимся. И Берхард сомневается в хорошем это смысле или, скорее, в плохом. Сегодня же Лучиано появился достаточно внезапно на его пороге.       —Что буду делать? А ничего уже и не нужно, наши войска уже под Москвой, совсем скоро мы её захватим. А со столицей падёт и весь остальной союз.       —Под Москвой значит...— Как-то задумчиво протянул итальянец, вспоминая облик русской столицы. А с этим же вспомнилось и ещё кое-что занятное. —Москва, да, Москва...       Тихо прошептал себе под нос Лучиано, только Шпрее его услышал, резко пронизывая того нечитаемым, странным взглядом.       —Ну, я рад за тебя, я верю, что у вас всё получится.— С лёгкой улыбкой сказал, помедлив, Рим, отводя взор на окно в кабинете немецкой столицы. —Только...       —Что?— Спросил немец немного замявшегося итальянца, тот, видимо, подбирал более подходящие слова, чтобы высказать их Берхарду, но при этом не получить пулю в лоб. У него это, конечно, редко получалось, но именно сейчас пулю в лоб тот получить может, и не одну, если смотреть по теме, что тот собирается затронуть.       —Что ты будешь делать с Москвой, когда захватишь город?..— На свой страх и риск спрашивает итальянец, вспоминая, какие именно чувства вызывает этот русский у немецкой столицы, хотя в последнее время Лучиано сомневался в том, что у немца осталась хоть капля тех тёплых чувств к Москве.       Берлин ничего не отвечал, как будто задумавшить, лишь смотрел сквозь собеседника. Лучиано с металлическим терпением ожидал, когда Шпрее, наконец, соберётся со своими мыслями и выйдет с этого транса.       —Скорее всего от города мало чего останется после войны, как и от остальных. Так что просто сотру их с лица земли, чтобы построить новые немецкие города.— Пожал плечами немец, итальянец был немного поражён, что тот так спокойно сказал это, будто не про русскую столицу шла речь, а про условный Лондон, ей Богу.       Берлин, честно, не понимал, почему с этими словами внутри что-то жалобно скреблось, желая выйти наружу. Что-то страшное, мерзкое и неправильное. То, что даже пугает его, в некоторой степени, ведь вряд-ли он понимает, что это. Хотя почему вряд-ли, тот прекрасно знает, что это, но никогда с этим не смирится, точно не в этой жизни.       —Ну, ты, верно, прав, хотя это во многом ещё зависит от самого Москвы, но да ладно.— Отмахнулся Рим.       —К слову о нём...— Берлин странно покосился на итальянца, явно не понимая, почему тот, собственно, остановился и не заканчивает мысль. Хотя, если тот что-то хотел сказать про Москву, то Берхард был бы рад, если бы тот не продолжал. Слишком странные и недопустимые чувства связывают его с русским. Была бы его воля забыл бы напрочь про этот город, чтобы больше никогда не чувствовать до жути будоражущее его, пока что здравый разум, тепло, что разливалось где-то внутри от воспоминаний о Москве.       —О нём?— С неким даже раздражением спросил Шпрее, желая, всё таки, услышать, что ему скажет итальянец. Но тот молчал, раздумывая, как же лучше сказать это, чтобы потом не оказаться в тюрме, не дай Бог.       —Кхм, да, о Москве...— Тот замялся. —Я не очень понимаю, как ты к нему относишься...       —Что?       —Ну, ты же вроде любишь его, нет? Сам же это мне рассказывал.— Вопросительно глянул на немца Тиберио. На лице Берхарда было видно мимолётное удивление и замешательство.       —Люблю?...— Честно, Берхарду не было что ответить на этот вопрос, ответа он и сам не знал, предпочитая никогда не трогать эти чувства внутри себя, пытаясь всячески похоронить их в дальних глубинах своей души.       —Вы сговорилтсь все, что-ли? Никого я не люблю, что за чушь.— Берхард очень надеялся, что Лучиано окажется не тупее Парижа и тоже поймёт, что эту тему лучше замять. Но он опять ошибся.       —А раньше? Сейчас не знаю, что с тобой стало, но прошлого, вообще-то, не изменить, и я отлично помню об этом твоём секрете.— Если бы Рим смотрел на немца в момент своей речи, он бы увидел, что на его лице отчётливо было написано: "Заткнись, пока тебя не заткнул я, Идиот". Негодование так и бурлило в Берхарде, тот, наконец, понял насколько итальянец туп.       —Со мной всё нормально, а про мой секрет лучше забыть, дурь просто.— Немного по детски, но его сейчас мало это волновало, с Лучиано не стоит задумываться о таких пустяках.       —Правда? А мне интересно, хоть убей.       —За твой интерес тебя когда нибудь прикончат.       Правда. Лучиано выдержал паузу, было немного забавно это слышать. Они ведь бессмертны.       —Возможно. Но это точно будешь не ты, кто меня прикончит, так что я слушаю тебя, я знаю, что ты его всё ещё любишь.       —...даже, если так, тебе то что с того?...— С тяжёлым вздохом сдался, на худой конец, Берлин. —Мне уже поздно к нему с ухаживаниями бежать, так что советы от тебя мне не понадобятся.       —Вау, даже не отпирался.— Берхард лишь устало взглянул на того, мысленно проклиная Рим на чём свет стоит. —С ухаживаниями говоришь. Ну, раньше это было бы хорошей идеей, но явно не сейчас, когда вы буквально по разные стороны барикад.       Шпрее лишь незаметно кивнул, посматривая на настенные часы. Сегодня должно пройти собрание по поводу этой войны. Берхард не был полностью уверен в правильности своих решений, точнее лишь одного, но даже так сделать он уже ничего не может.       —Так, что будешь с чувствами делать? Я понимаю, ты недеешься, что после войны всё пройдёт и так далее, но скажу тебе честно, я в этом сомневаюсь.       —Ты сегодня странно пронецательный.— Немец впервые за день улыбнулся, правда, как-то вымученно, ведь понимал, что Лучиано, как всегда, прав.       —Правда? Может только немного.— Рим улыбнулся тому в ответ. —К слову о проницательности, мне что-то подсказывает, что войну ты начал тоже из-за Михаила, не так ли?       От упоминания имени Московского по телу прошлась приятная дрожь. Тот не особо любил упоминать его имя, но сейчас этого почему-то особенно яро хотелось.       —Не правда, так решил не я, но не спорю, я, действительно, на мгновение, увидел в этом возможность.— На этих словах Теберио уже полностью повернулся, смотря в глаза немецкой столице, Берхард не смог ничего прочитать в этом взгляде, может, оно и к лучшему.       —Возможность? Это какую ещё?— Как-то заговорчески, словно не понимая о чём идёт речь, спросил Рим. Черта, строить из себя чёрт пойми что, иногда до скрежита зубов злила немца. Но сейчас тот предпочёл не обращать на это особого внимания, тяжело вздыхая.       —Наконец разобраться с этими чувствами, ну, если я, действительно, его люблю, то победа мне лишь на руку.— Уже белее всело улыбнулся немец, в смеющемся взгляде Лучиано заметил искру. Безумия, скорее всего. Учитывая, что за мысли посещают эту светлую головушку. Трудно отрацать, он не впервые видит такое, некоторые войны так и начинались, из-за любви, и всегда это заканчивалось самым ужасным исходом, вместо счастливого "совместного финала". Хотя в отличии от остальных, Брехард вряд-ли росчитывал на хорошие и обоюдные отношения с русским. Итальянец не может назвать его по другому, кроме, как психом.       —Эх, действительно, вряд-ли у Москвы был бы выбор в таком случае.— Немец лишь шире улыбнулся, так даже казалось, что тот рад слышать такой ответ. —Только тебе нужно ещё очень много узнать о таком чувстве, как любовь...       —Это ещё почему? Неужели там всё может быть настолько сложно?— Даже с некой насмешкой в словах спросил немец. Рим бы ответил, да очень сомневается, что Берхард поймёт значение слов: "Насильно мил не будешь".       Тиберио лишь измучено взглянул на часы, понимая, что их разговор подошёл к концу.       —Ладно, мне уже пора, в следующий раз уже поговорим про это, но желаю тебе удачи, если захватишь Советский союз раньше моего прихода.— Рим ушёл также быстро, как и пришёл, только почему-то после его ухода немец чувствовал себя странно. Смешные чувства наполняли собой почему то быстро бьющееся сердце. Настроения заниматься работой сегодня отпало насовсем, ведь мысли были заняты далеко не ей. Но время неумолимо приближало сегодняшний военный совет, Берлин, как столица, должен там быть и это не обсуждается.       Рим пообещал в следующий раз ещё поговорить об этом, что-ж, Берхард будет ждать.       —В следующий раз.

***

      Наверное, ожидаемо слышать, что "следующего раза" не настало. Берхард часто вспоминал этот диалог с Лучиано. С каждым днём в светлую голову немца приходило всё больше мыслей о русском, буквально. Шпрее просто не мог смириться, что любит этого чёртовой русского! Но, очевидно, всё было именно так. Берхард предпочитает не думать об этом слишком часто, для своего же блага.       Но сейчас у него есть достаточно времени подумать над этим, сидя в холодном, сыром карцере. Германия проиграла. Рейхстаг взят. Гитлер, паскуда, застрелился, вместе со своими идеалами, жаль, что это идеалы ещё и самого Берлина. Были. Тот сомневается, что сейчас они имеют толк.       Впервые он снова увидел Москву на пару с другими столицами-победителями. Михаил мало как изменился с их последней встречи. Такой же красивый, гордый, немец просто не мог отвести глаз. Возможно, это была ошибка, но понял он это лишь, когда мимолётно встретился взглядом с Парижем. И этот нахальный лягушатник всё понял. Жаль, но, в тоже время, и к счастью, что только он.       Дальше всё было в тумане, тот помнил лишь, как подписывал капитуляцию. Остального и не надо, всё и так до предела ясно и просто. Как же это глупо. Смотря в пол, тот, возможно, ещё не до конца понимал, что это конец. Он проиграл, а было ведь всё хорошо, так почему же...       Руки болели, скованные цепями. Холод подвала неприятно резал оголённую кожу конечностей. Тот поморщился, кто знает, сколько времени назад его сюда бросили. Дожидаться финального суда, видимо. Очень хотелось спать, голова сама опускалась на онемевшие ноги, слишком холодно и долго. В голове эхом раздавались обрывки мыслей, от адекватных, до совсем уж панического бреда. Вторые почему-то вызывали явно больше эмоций, чем первые.       Тот не удержался от тяжёлого вздоха, сил не было даже, чтобы поднять голову. Тот прекрыл глаза, неимоверно устав, хотел бы уснуть, но что-то внутри яро не хотело давать ему такую возможность. Тишину одиночной камеры прервал шум быстрых шагов. Тот не хотел думать, кто бы это мог быть. Немец хотел верить, что это будет Париж, это верно, единственный, кого Берхард готов сейчас терпеть и слушать.       Он ошибся, уже какой раз в своей жизни. Перед железными решётками возник силуэт, почему-то он не был похож на Париж, слишком высокий. Подняв взор потускневших глаз, тот увидел того, кого здесь быть явно не должно.

Москва.

      Такие знакомые и любимые голубые, самые чистые глаза смотрели на него, раньше Берхард был бы рад, если бы русский смотрел лишь на него, но сейчас тот был не готов к такому гневному взгляду от Московского. Немца это немного печалило что ли, он любил живой блеск в этих, синих, красных, да какими бы они ни были, глазах. Гнев никак не шёл Михаилу, ведь даже так, тот всё равно выглядел мило, даже слишком. Немец удержался от слов, просто с безразличием смотря в ответ.       Москва же тяжело вздохнул, прикрывая лицо рукой, в голове лишь и звучал вопрос, какого хуя он сюда, собственно, пришёл. Тот знал ответ, но, всё ещё, сомневался, а стоит ли оно вообще того. А вдруг это не подтвердиться, что тогда делать? Он просто уйдёт, и да, больше вряд-ли сможет нормально общаться с немцем. А ежели правда. Он уйдёт, разочаровавшись в немецкой столице окончательно.       Почему-то тот медлил, не решаясь даже заговорить, хотя он и не должен. Но всё время, что он стоял, то чувствовал, как по нему гуляет чужой взгляд, да уж. Тот открыл глаза, встречаясь с таким же синим, заинтересованным взглядом. Москву аж передёргнуло, Шпрее это заметил, отводя взор опять в пол, вряд-ли ему позволено так пялится на победителя.       Москва лишь криво улыбнулся, открывая камеру немца. Хотелось побыстрее прекратить этот цирк и перестать чувствовать себя идиотом.       Быстрые шаги, и вот он стоит прямо возле изнемождённого немца. Московский встаёт на одно колено, чтобы поровняться с заключённым. Рука хватает чужой подбородок, заставляя Берхарда поднять взгляд. В бездоных глазах Москвы читалось слишком много эмоций, чтобы Шпрее мог выделить что-то особенное. Забавно.       Берхард лишь успел подметить, что вблизи Михаил ещё красивее, когда его уста накрыли чужие губы, тем самым целуя. Слишком неожиданно, слишком быстро и слишком много для немца в один момент. Тот и не заметил, как его затылок уже упирался о стену. Поцелуй был нежным, обычным, но как же он подействовал на немца, словами не передать.       Когда русский отстранился и, видимо, уже собирался уходить, немец резко притянул его обратно к себе, целуя уже с напором, по настоящему. Тот словно цеплялся за последнее, что у него было. Тот с явным рвением углубил поцелуй, наслаждаясь русскими устами по полной, пока можно, так сказать. Михаил лишь поддался, перебывая в неком ступоре от действий Шпрее.       Слова чёртового француза подтвердились! Вряд-ли Михаил способен принять это, хотя думать сейчас тот не особо был способен. Тот лишь ждал, что же сделает немец дальше. Русский ожидаемо был разочарован, он был лучшего мнения о Берлине. Какая к чёрту влюблённость? Ещё и в него, в Москву! Верится с трудом, конечно, но отчаянье, с которым Берхард хватался за военную форму Московского, не оставляло места для сомнений.       Наконец отстранившись, но не полностью, что их лица, всё ещё, были очень близко, Берхард без особой надежды смотрел в синие глаза напротив. Москва лишь молчал, словно воды в рот набрал. Может, оно и к лучшему. Шпрее лишь без особой надежды уткнулся тому в грудь, вдыхая запах едкого сигаретного дыма, что пропитал Московского насквозь. Слёзы сами покатились из глаз, а тот даже не понял этого. Слёзы безысходности, страха и осознания всей плачевности сложившейся ситуации. Глупой ситуации, даже абсурдной.       Московский с некой внутриней тревогой слушал редкие всхлипы прямо рядышком с собой. В груди разливалось неприятное чувство, когда тот смотрел на заплаканое лицо Берхарда, который вытирал слёзы рукавом своей формы. Было уже не смешно. Михаил не знал, что сказать, пребывая в ступоре, тот лишь без эмоционально смотрел на поникшего немца. Шпрее же никак не мог успокоиться, поток бессмысленных слёз не прекращался, его это злило и разочаровывало. Он и так проиграл, не хотелось пасть в глазах Москвы ещё ниже.       Хотя уже упал, когда набрался смелости поцеловать того. Михаил сжал губы, чувствуя некую вину за слёзы немецкой столицы, всё таки, не такой реакции он хотел и ждал. Собравшись с мыслями уже он обнимает Шпрее, прижимая всё ближе, верно, Московский думал, что это поможет ему успокоиться. Это, что не удивительно, сработало. Немец, будто намертво вцепился в военную форму Михаила, не желая больше отпускать. Ложа свою голову на плечо москвича, тот уже не пытается остановить слёзы, давая волю эмоциям, которых накопилось слишком уж много в нём.       Берхард чувствовал, как по его спине проходилась чужая рука, успокаивая, словно говоря, что всё будет хорошо и ему не о чём беспокоиться. Немец был бы рад не беспокоиться, но, увы, это невозможно.       —Тише-тише...— Внутри разливалось непонятное тепло от голоса русской столицы. Он был так нежен, красив, милозвучен, хоть и очень тих. Немцу нравилось, как он отдавал хрипцой слегка, Михаил, очевидно, пристрастился к сигаретам в последнее время. Германец не мог его винить или осуждать, сам то курит безбожно. Да и Москве это придавало некого шарма, что лишь привлекало.       —Успокоился?..— Тихо звучит вопрос от русского. Берхард не хотел отвечать, ведь понимал — Михаил уйдёт, когда тот успокоится. Но Московский и сам понял, что небольшая истерика немца уже прошла, теперь Берлин чуть ли не засыпал на его плече, уже не так сильно хватаясь за его форму.       Московский медленно отстранился от немца, смотря тому в глаза, Берхард же смотрел в пол поникшим и слегка напуганым взглядом. Русский не смог понять, чего тот мог испугаться, самого Москву или чего нибудь другого, но это было не совсем важно. Тот отметил красные глаза Шпрее и слегка опухшее лицо. Немец выглядел сонным и грустным, словно провинился в чём-то, и Москва прекрасно понимал, в чём именно.       Михаил не знал, сколько времени он провёл с немецкой столицей, но явно много. Он понимал, что пора возвращаться, только оставлять Берхарда одного почему-то не хотелось, было желание остаться и пригреть, приласкать. Он придушил в себе это желание.       —Мне уже пора.— Коротко отозвался Москва, уже собравшись встать, только задумавшись остановился на секунду. У него было ещё одно желание, в котором тот себе уже не отказал, приближаясь ближе к лицу немца. Берхард протяжно промычал в поцелуй от неожиданности, приятной, конечно. Долгий, сладкий, приторный поцелуй, он будоражил нутро немца, заставляя сердце биться в два раза чаще. Тот ахнул, когда Московский отстранился. —Теперь точно всё.       Берхард неотрывно наблюдал за удаляющимся силуэтом Москвы, на душе было тепло и радостно. Именно сейчас тот почему-то вспомнил их разговор с Парижем и его вопрос: Любит ли он всё ещё Москву. Да, любит.       Берхард был просто уверен, что Московский пришёл сюда по наставлению этого чёртового лягушатника. Иначе быть не может. И Берхард впервые готов его поблагодарить за это.

***