20170606

20170606 Вот уже третий час он не выпускает из рук телефон, зверской хваткой вцепившись в предмет техники. Ожидание ещё никогда не казалось таким невыносимо долгим и мучительно неизвестным. Он не выходил из своего номера. Даже не открывая дверь, предупредил охранников и менеджера, что сегодня никуда не пойдет и из номера не выйдет. Большая кровать не казалась уютной. Под одеялом было жарко, а в комнате с закрытыми шторами было нечем дышать. Он задыхался от собственных мыслей. Голову всё ещё ломило от вчерашнего дня, но ни какая физическая боль не была даже малость сравнима с той душевной агонией, что в эту самую секунду, словно кислота, выжигала его изнутри. Джиёну казалось, что весь его мир рухнул. Сердце болело так, что каждый вздох казался пыткой. Он не кричал и не плакал. Он не мог даже глубоко вздохнуть. Во рту пересохло и он потянулся к стоящей на тумбочке полупустой бутылкe Хеннесси, которую он даже не закрыл вчера ночью. Его разум был настолько так далек от реального мира, что даже разливающаяся по его горлу горечь ощущалась недостаточно неприятной. Он бы хотел, чтобы эта жидкость, будто раскаленная медь, прожгла в нем дыру. Ему казалось, что лишь так он сможет отключить голову от гнетущего и неотступного ожидания худшего. Ему даже никто не сказал. Он узнал из новостей. Сначала не поверил, звонил ему на все номера лишь надеясь, что это ложь и он возьмет трубку. Даже нашел в закромах списка контактов телефон его мамы, но она, по понятным причинам, не взяла трубку. Чувство необратимой паники подступает к горлу как рвота, и его начинает тошнить. Трясущимися руками он закуривает сигарету, наполняя номер белым дымом. Сейчас ему хочется сгореть, прямо как эта сигарета. Превратиться в пепел, исчезнуть, испариться в закромах собственного, лишь для него написанного ада. Он чувствовал себя преданным. Плыл по ледяному течению девятого круга*, что разрывал сердце и крошил кости, хоть он и не был тем, кто согрешил. Но он бы и не позволил согрешившему хотя бы на шаг приблизиться даже к первому кругу. Стал бы мишенью для каждой направленной на Сынхёна пули. Сгорел бы ради него заживо. Лишь бы знать, что он дышит. В какой-то момент он осмеливается зайти в интернет, маниакально обновляя страницу каждую секунду, до хруста в пальцах сжимая телефон. Сигаретный пепел падал прямо на него, оставляя ожоги, но он этого даже не чувствовал. Обновлял страницу гугла и навера, боясь моргнуть и пропустить хотя бы одну новость, но ничего не появилось ни через минуту, ни через час. Джиён не знает, как долго он так просидел, просто обновляя страницу, выкуривая одну сигарету за другой. Напористый стук в дверь вырвал его из собственных мыслей. Он не хотел вставать, не хотел открывать дверь, но что-то в глубине души подсказывало, что сделать это нужно. Почему-то он встает и тянется к двери. Наполовину раздетый, весь в пепле от нескольких выкуренных сигарет и с красными от постоянного смотрения в телефон глазами он тянется к дверной ручке, предварительно посмотрев в дверной глазок. — Я же просил меня не трогать. — голос Джиёна был настолько охрипшим, что даже звучал чужим. Его глаза были пустыми, они, будто зеркало, отражали его душу. Руки тряслись, колени не держали особо, отчего он облокачивался на стену и держался за дверную ручку, чтобы не упасть. Джиён сбито дышал, будто только что пробежал марафон. Тэхи смотрел на него так, словно увидел привидение. Нестабильное эмоциональное состояние Джиёна не было менеджеру в новизну. Он был с ним и в хорошие, и в плохие дни, поддерживая как тело, так и душу. Делал всё, чтобы помочь. Держал, когда знал, что Квон падает. Слушал, когда видел, что Джиёну есть что сказать. За годы работы с артистом они сблизились, и их отношения были более дружескими, чем рабочими. Тем не менее, он понимал, что работает на Джиёна, и никогда не переходил грань между работой и личным. Не лез в дела рэпера, не просил его быть с ним открытым. Тэхи казалось, что он видел Джиёна любым. Но то подобие человека, что сейчас стояло перед ним в дверном проеме, было для него абсолютно чужим. Квон Джиён выглядел как мертвец. Даже в тусклом свете отельного коридора было видно, насколько он побледнел. Кости выпирали отовсюду, а под почти прозрачной кожей это выглядело ещё более страшным. У него выпирали рёбра. Живот будто был пришит к спине, а на груди виднелась рифленая решетка грудной клетки. О ключицы Джиёна, казалось, можно было порезаться. Орудием убийства смогли бы стать и его острые скулы. Тэхи стало за него страшно. В груди появилось колкое чувство. Оно напоминало ему не то чтобы грусть, а скорбь. Он скорбел по его улыбке, по его звонкому смеху. Сейчас перед ним стоял не Квон Джиён и даже не G-Dragon. Перед ним был дьявол, что медленно выдирал из тела душу. Высасывал из него жизнь где-то под солнечным сплетением. — У меня есть новости о Сынхёне. — голос Тэхи едва слышный. Джиён ничего не говорит, а молча отходит, тем самым впуская менеджера в свой номер. Пересекая границу между коридором отеля и закромами души Квон Джиёна, Тэхи, поддерживая рэпера за плечо, ведет того к стоявшему в одной из комнат его люкса дивану. Они садятся одновременно, и Тэхи впервые вглядывается в его глаза. В карих глазах Джиёна было сразу всё и ничего. Искра надежды сливается в адском котле с блеском от подступающих к глазам слезам страха и боли. Руки Квона трясутся как листва на осеннем ветру. Вздохи короткие и оборванные. В сидящем перед ним взрослом мужчине Тэхи вдруг увидел маленького ребенка, окутанного страхом небытия. — Как он? — сбито, даже немного громко выпаливает Джиён, так, будто его собственная жизнь зависит от ответа. И Тэхи знает, что если скажет сейчас что-то не то, то жизнь Джиёна и будет от этого зависеть. Менеджер ерзает на диване. Тускло смотрит в пол, подбирая правильные слова. Думает, как ему донести до Джиёна новости так, чтобы не заставить его разорвать самого себя в клочья на месте. Боль ожидания в Джиёне смешивается с подступившим гневом от неизвестности. — Тэхи, — кричит на него Джиён. Его голос всё еще хриплый и низкий, и от этого кажется более злым. — Что с Сынхёном? — имя старшего на языке больше не сладкое. Оно отдает терпкой горечью и солёными слезами, что вот вот польются из глаз Квона. — Тэхи, он очнулся? — Нет. Но в больнице была пресс-конференция. Его мама сделала заявление. — Что она сказала? Тэхи не знает как ему это сказать, но знает, что должен. Он всё ещё не осмеливается посмотреть на Джиёна. Смотрит в пол, крутит кольцо на большом пальце, пытаясь подобрать правильные слова. Но он понимает, что правда всё равно дойдет до Джиёна. Если не из уст менеджера, то из заголовков таблоидов. — Она сказала, что не знает, что с ним будет. — Тэхи делает глубокий вдох. Сам пытается собраться с мыслями, чтобы сказать Джиёну то, зачем пришел. — Она сказала, что Сынхён умирает. Ему хотелось утонуть. Сгореть, закопать себя так глубоко, чтобы даже кости не нашли. Он хотел, чтобы воздух переставал попадать в лёгкие, чтобы просто тихо задохнуться. Казалось, что птицы за окном заглохли. Утонули в его страданиях и навечно замолчали. Казалось, что люди по коридорам больше не ходят, они закопали себя в его страхе и сказали, что больше не вернутся. Земля перестала крутиться. Она застряла в одном и том же моменте. В одной и той же секунде. В секунде, в которой Джиён услышал эти пять чертовых слов. И он даже не мог закричать. Тэхи никогда не видел ничего подобного. Джиён будто испарился. Его тело находилось в этой комнате, сидело вместе с ним на диване, но его сознание, его разум сейчас были не просто далеко, их будто не существовало. Квона Джиёна не стало. Он был стерт с лица земли, удален из круга сансары. Джиён смотрел в одну точку, даже не моргая. Из глаз текли слёзы. Одна за другой они падали ему на колени. Менеджер пытался его окликнуть. Повторял его имя, спрашивал, может ли чем-то помочь, но тот не отвечал. Джиён не понимал где находится. Отельный номер вдруг окрасился в чёрный. Наверное, выключили свет. Наверное, потухло солнце. Мир застыл. Не было ни звуков, ни ощущений — только какой-то вязкий, удушающий вакуум. Он стоял, но не чувствовал под собой землю. Смотрел, но не видел. Слова, которые только что прозвучали, повисли в воздухе, не находя отклика. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота внутри, словно кто-то вынул из него сердце и оставил лишь оболочку. Он попытался вдохнуть, но не был уверен, дышит ли вообще. Все вокруг стало размытым, словно он оказался по ту сторону стекла, в чужом мире, где звуки и движения больше не имели значения. Только одно слово пульсировало в черноте сознания, раз за разом: «Нет». Он чувствовал себя пьяным. Будто в него насильно влили несколько бутылок крепкого алкоголя. Во рту пересохло, в горле ком, будто кто-то только что подписал ему смертный приговор и впихнул документ ему в глотку. Он упал в огромную яму, которая постоянно засыпается и засыпается холодным грунтом. Эта яма — его могила, в которую его кинули заживо и раскопать его может только чудо, а в чудеса он не верит. Но он и сам себя заживо закопает, сам даст каждому врагу по лопате, сам закроет крышку гроба, если взамен на это сможет уговорить дьявола не забирать у него Сынхёна. Джиён спрашивает себя и Бога, в чём же он так согрешил? Есть ли в этом ненастье гнев Всевышнего? Винит ли он Сынхёна за его грехи? Джиён падает на колени. Молится, ищет ответы у самого себя и у Бога. А может, он всё ещё сидит на диване в своем отельном номере или вовсе уже гниет в могиле. Но грусть сменяет гнев. Имя Сынхёна в его голове звучало как скрипка с перетянутыми струнами, как разбивающееся стекло, как взрыв. Его имя было проклятием, чёрной магией, самым страшным грехом. Он — девятый круг ада. Цербер, что ядом плюется.* Сынхён его предал. Украл у Джиёна самое сокровенное. Вырвал сердце из груди, растоптал и посмеялся ему в лицо. Ведь для Джиёна ничего важнее Сынхёна не было, как бы он не пытался убедить себя в обратном. Ведь больше жизни он любил лишь Сынхёна, а старший собственноручно пытался у него это украсть, совершая грех за грехом, все ниже спуская самого себя по лестнице ада. Сынхён предстал пред ним покосившейся осиной, что вот вот гарпии растерзают.** *** Джиён просыпается в собственной постели. Наверное, его туда кто-то положил, а может он и сам дошёл, но он этого просто не помнит. В дверь снова кто–то стучит, наверное проверяют, жив ли он. Но он не подает ни звука. Вместо этого тянется за телефоном. В новостях лишь Сынхён. В перемешку с новостями о выходе альбома Джиёна все новостные каналы были заполнены лишь фотографиями и видео Сынхёна в инвалидной коляске. Репортеры тычут камерами в его лицо, но его глаза устремлены в пол. В Джиёновом сердце ещё никогда не было так пусто. Он дотрагивается до экрана телефона, поглаживая фотографию такого до боли знакомого, но в тоже время и абсолютно чуждого ему Сынхёна. Он проглатывает свой гнев и первые слезы падают на экран телефона. Сигарета в руках тлеет, опустевший Джиён не в силах даже сделать тягу. Сынхён забрал воздух из его лёгких, заменив его на жгучую, жидкую боль. На телефон Джиёна приходит сообщение. Сынхён: "Прости меня. Если ты когда нибудь сможешь меня простить я... Я забрал твой день. Ты так долго этого ждал. Я уже видел как всем понравился твой альбом, Джиён. Ты самый талантливый человек, которого я знаю. Но я не имел права забирать у тебя этот день. Я не должен был просыпаться. Не сегодня. Лучше вообще. Умоляю, прости меня" Но Джиён не отвечает. Швыряет телефон в стену, слушая как тот разбивается о пол отельного номера. Джиён лишь закрывает глаза и слушает тишину, вперемешку с собственными рыданиями.