Паника

Америка уже потерял счет, какая это за его жизнь конференция. Он был на них столько раз, что невозможно сосчитать. Он знает, когда и что надо сделать, кому и в каком порядке пожать руку, когда улыбнуться в камеру и помахать журналистам. Работа поглотила его целиком, сожрала и переварила. Конференции и встречи являются немалой и важной частью этой работы. И все равно иногда по спине пробегают мерзкие мурашки. В горле образуется отвратительный ком. Каждый раз сердце грозится вырваться из груди. Все это буквально на секунду, одно единственное мгновение, после которого он берет себя в руки, запихивает свои чувства под ковер и идет работать работу, несмотря на то что паника никуда не делась. Он просто предпочитает забить на свои ощущения и эмоции и сделать вид, что все нормально. Но каждый раз он боится, что кто-нибудь это заметит. И вот опять все по новой. Сердце стучит как бешеное, где-то внутри все сжимается. Паника накатывает волной и поглощает полностью, не давая шанса на спасение. Ему кажется, что он здесь и сейчас умрет на месте, прямо у всех на глазах. Выбивает его из этого состояния и рывком достает из ямы отчаяния и паники Британия, которая резко положила руку ему на плечо и слегка улыбнулась. — Опять? — тихо-тихо спрашивает она, чтобы никто не услышал. Удивляться их разговорам в стороне никто не будет — они как никак близкие союзники. — Опять, — на выдохе устало отвечает он. — Давай, сбегай успокойся — до начала еще полчаса, — она подталкивает его в сторону коридора, на что он с благодарностью кивает и незаметно выходит из зала. Только выйдя, он срывается на быстрый бег и несется со всех ног к мужскому туалету. Он тихо открывает и закрывает дверь в туалет, чтобы никто не услышал. Ищет самую дальнюю кабинку и на дрожащих ногах заходит туда. Садится на унитаз, поджав ноги, и впервые за несколько месяцев позволяет себе разрыдаться. Тихо, разумеется, стараясь не издать ни единого звука. По лицу текут слезы, пока он подавляет хоть какие-то всхлипы и все на них похожее. Он наверняка выглядит сейчас так жалко. Не должна мировая сверхдержава так себя вести. Ох, как бы он хотел отключить все свои эмоции и больше ничего не испытывать. Наверное, так действительно будет лучше. Его эмпатичность всегда только мешала. А если… А если он всегда выглядит жалким и слабым для окружающих? А если… А если… Если бы он не зажал себе рот рукой и не научился за несколько столетий подавлять любые издаваемые им звуки, он наверняка сейчас бы громко рыдал и захлебывался слезами. Но он все равно старается взять себя в руки. Он сверхдержава. Он важная мировая фигура. Он несет ответственность, и он не может позволить себе быть слабым. Он действительно хочет избавиться от всех чувств, чтобы они не мешали работе и обязанностям. От его эмоциональности больше проблем, чем пользы. А пока он может лишь трястись от рыданий в пустом мужском туалете и пытаться успокоиться. Боже, он действительно такой жалкий и беспомощный. Он не имеет права быть таким, но ничего не может с собой поделать. Америка может сдержать внешнее проявление эмоций, но полностью их игнорировать внутри никак не получается. Видимо, у него никогда не получится полностью подавить свою эмпатию к каждому встречному котику или улитке. Он и правда никчемный и бесполезный. Спустя пару минут тихих рыданий и попыток перестать трястись от сильнейшей паники, он наконец встает с унитаза и, проверив, что в туалете все еще никого нет, выходит из кабинки. Увидев свое отражение в зеркале — заплаканное, с красными глазами и дорожками слез на щеках, — он в очередной раз убеждается в собственной ничтожности. Штаты подходит к раковине и умывает лицо холодной водой, пытаясь окончательно вернуться в реальность. С большим трудом, но ему удается почти полностью скрыть следы своей панической истерики. Закончив с этим, он расправляет складки на своем костюме, натягивает бодрую улыбку и выходит из туалета, направляясь обратно в конференц-зал. Он искренне надеется, что никто ничего не заметит. Никто не должен знать, какой он на самом деле жалкий и ничтожный слабак. Никто.