Праздник совершеннолетия

День рождения никогда не был для Чан Гэна уютным семейным праздником. Чан Гэн был эрцгерцогом, а его старший брат, молодой глава семьи Ли, стремительно строил политическую карьеру. Любые торжества Ли Фэн проводил с холодным светским расчетом. Двадцатилетие эрцгерцога Ли Миня было слишком серьезным событием: на кону стояли связи с влиятельными родственниками и не только с ними. Ли Фэн не оставил младшему брату и шанса провести свой день рождения где-то кроме поместья Ли. Подготовка к празднику шла за месяцы, а участие самого эрцгерцога было вовсе не обязательно. Чан Гэн успел возненавидеть этот день еще задолго до того, как вернулся из колледжа. Гу Юнь на день рождения приехать не мог. Маркиз Гу остался сиротой и в юные годы унаследовал отцовскую армию. Клан кицунэ не вылезал из кровопролитных войн, и Гу Цзыси еще с четырнадцати лет был вынужден держать ситуацию в своих руках. Они с Чан Гэном покинули колледж вместе, оставив позади невинную и якобы безмятежную юность. Какое-то время они следовали вместе, а затем разъехались кто куда: Чан Гэн уехал в поместье Ли, а Гу Юнь – прямиком на фронт. Не стоит и говорить, что настроение Ли Миня было ужасным. Ранним утром слуги кишили по поместью и украшали помещения. Чан Гэн бродил по залам, заложив руки за спину, но не обращал внимание на слуг. Его взгляд блуждал вдоль стен: там, тихо и неподвижно, будто статуи, стояли нанятые гвардейцы. Гвардейцев не отбирали по какой-то определенной расе: попасть в нее могли все, зависело от способностей и влияния семьи. В гвардии в поместье Ли в основном встречались оборотни и арктические волки, однако иногда взгляд Чан Гэна цеплялся за три пышных хвоста под пластинами брони. Это были воины кицунэ. В отличие от многих гвардейцев, которые дальше дворца ничего не видели, вид кицунэ выдавал особую закалку. Треххвостые воины попадались в поместье нечасто, но вокруг них витала особая суровая аура. Металлические шлемы прятали их лица, оставляя на виду большие и чуткие лисьи уши, которые реагировали на каждый шорох. Сердце эрцгерцога содрогнулось. Ли Фэн имел действительно большое влияние, раз выдернул воинов кицунэ с фронта просто для того, чтобы те стояли как истуканы и охраняли чей-то праздничный стол. Лучше бы эти воины были сейчас рядом с Цзыси. Быть может, один из них мог сейчас на фронте прикрыть своего маршала в момент смертельной угрозы? Неподвижные гвардейцы стали напоминать Чан Гэну безмолвных и грозных призраков, их пустые шлемы обратились в упрекающие маски. Чан Гэн уставился в пол и ушел, не оборачиваясь, будто бежал от собственных страхов. В следующий раз Чан Гэн вышел из покоев только к обеду. Душу его бороздили тоска и беспокойство. Не в первый раз они с Гу Юнем надолго разлучаются и не впервые Ли Фэн использует его в своих целях. Но круглые даты имеют особое влияние на состояние человека. Чан Гэну исполнялось двадцать лет — возраст совершеннолетия для юноши. Сегодня ему хотелось стать взрослым рядом с Гу Цзыси. Но этот день у него отняли. Чан Гэн покинул обеденный зал и резко застыл на месте. Слуга обеспокоенно замер рядом: — Ваше Высочество, что-то случилось? Чан Гэн нахмурился. В поместье что-то изменилось. — Нет, ничего, просто задумался. Кажется ему или треххвостых гвардейцев стало больше? Кажется ему или караул меняется не по расписанию? Никто не замечал этих деталей, но Чан Гэн слишком много времени провел с Гу Юнем и имел представление о том, как устроена служба. Померещилось ли? Поместью что-то угрожает? Чан Гэн решил не делиться ни с кем опасениями и наблюдать. К вечеру в поместье Ли закипела жизнь. Около сотни гостей съехались, чтобы повидаться друг с другом, обменяться сплетнями и взглянуть на юного Ли Миня оценивающими и любопытными взглядами. Что им уготовил этот оперившийся птенец? Станет ли он их союзником или стоит ждать от него проблем? Со старшим Ли договориться непросто, но по зубам ли им этот орешек? Чан Гэн обменивался с гостями любезностями, но внутренне ушел в себя и варился в странном беспокойстве. Быть может, успокоительные стали хуже работать, но у него возрастала паранойя. Он настолько не мог выбросить из головы переживания о Гу Юне, что кицунэ мерещились ему уже в половине гвардейцев? — Ваше Высочество, поздравляем вас с окончанием колледжа, мы наслышаны о ваших успехах. — Ваше Высочество, сердечно поздравляем вас, позвольте представить вам мою племянницу… — Разрешите представиться, я троюродный брат вашего дядюшки, счастлив встрече. — Как ваше здоровье, Ваше Высочество? Чан Гэн с каждым был недостаточно любезен, чтобы оставить теплое впечатление, и недостаточно холоден, чтобы затаить на него обиду. — Прошу извинить, меня срочно звал мой брат. Чан Гэн решил выйти подышать воздухом и отправился во внутренний двор. Здесь, в отличии от залов, царил покой. Обычно. Но не в эту минуту. Едва заслышав с улицы шум, Чан Гэн ловко спрятался за дверным проемом и стал подглядывать за двором. И чем дольше смотрел, тем чаще дергались его волчьи уши. Трое девятихвостых лисиц тявкали и ругались друг с другом, одновременно подпрыгивая высоко в воздух. Между ними злорадно махала крыльями хохлатая майна, издавая звуки, похожие на хохот. Впрочем, высоко птица не улетала, ее поведение было простым издевательством. Довольно скоро одна из лисиц взмыла прыжком вверх, ловко поймала злорадную птицу — и вот уже след всех трех кицунэ простыл. Будто все это лишь померещилось. От лисьей брани сердце Чан Гэна затопили тепло и горечь тоски. Когда Гу Юнь был в форме чернобурой лисицы, он тоже любил лаять, кряхтеть и ругаться, мог даже вовсе не замолкать, пока Чан Гэн, играясь, его донимал. Эрцгерцог не знал, зачем этим стражам понадобилась птица, раз ради охоты на нее они готовы были покинуть пост и временно сбросить человеческие доспехи. На охоте лисы выглядели так весело и беззаботно, что Чан Гэну не хотелось развеять это видение. Он не вышел во двор, а с щемящим чувством в груди вернулся к гостям. Зрачки Чан Гэна сузились. Вдоль стен среди гвардейцев вновь произошла перестановка. Молниеносно один человек из охраны покинул пост и на его место встал треххвостый товарищ. Эта перестановка произошла влет, никто и обратил внимания, но Чан Гэн стал внимателен до помешательства. Второй, третий… Когда беспокойство достигло точки начала паники, Чан Гэна окликнул Ли Фэн: — Ли Минь, куда ты пропал? Вот-вот начнется ужин, садись за свое место, дорогие гости, прошу всех за стол! Публика оживилась, но, соблюдая формальности, пропустила вперед эрцгерцогов, а затем и друг друга поочередно их статусам, не забывая ломать комедию «Только после вас, я вечный должник вашего четвероюродного брата по материнской линии вашей бабушки». Зал был просторным и богато обставленным. Вдоль стен висели шторы из дорогих тканей и стояли редкие статуэтки, вазы, растения. В центре зала длинные столы были расставлены в огромную букву П. На время люди дружно затихли и принялись за трапезу. С места Чан Гэна открывался отличный ракурс на выступления музыканток и танцовщиц, а кроме того на стены и всю выставленную в зале гвардию. Нервы Чан Гэна отчего-то были на пределе, выступления не интересовали, еда не лезла в горло, поэтому эрцгерцог смотрел и подносил ко рту лапшу скорее для приличия. Ли Фэн негромко обратился: — Дорогой младший брат, почему ты не ешь? Чан Гэн проигнорировал вопрос и выпалил: — Ты усилил охрану? — Что ты имеешь в виду? Ли Фэн внимательно нахмурился. — Ли Минь, о чем ты беспокоишься? В поместье сейчас безопасно, как нигде больше. Мог ли знать Ли Фэн, как больно его слова полоснули брата по сердцу? Чан Гэн сбился и отвел взгляд в сторону, как вдруг застыл и напряженно вскинул уши. На его глазах гвардеец-оборотень молниеносно покинул зал, а на замену ему, как в стремительном танце, встал облаченный в доспехи воин кицунэ. Значит, весь этот день ему не мерещилось: гвардейцы меняют посты слишком часто, совершенно не по расписанию, а поодиночке и стремясь оставаться незамеченными. Чан Гэн резко опустил палочки и стукнул ими по тарелке, чем привлек внимание. — Ли Минь… — Прошу меня извинить. Сегодня такой важный день… Ли Фэн нахмурился ещё больше и прошипел: — Пожалуйста, хотя бы сегодня не устраивай сцену. Твой день действительно важен, ты даже представления не имеешь… Чан Гэн яростно сверкнул глазами и прошептал: — Почему ты нанял для нашей охраны кицунэ? Нам что-то угрожает? — Кицунэ уже несколько поколений служат нашей семье. — Клан кицунэ глубоко увяз в войне, прямо сейчас их маршал ведет их в бой, не жалея собственной жизни, а его солдаты стоят вдоль этого зала и смотрят, как мы безмятежно набиваем рты, разве это благодарно с нашей стороны? На что мы тратим их таланты и выносливость? Ли Фэн сжал в руке палочки и шумно втянул воздух, как вдруг и его осенило: среди гвардейцев в зале все были кицунэ. Слова Ли Миня оскорбили его, ведь он в самом деле набирал мало лисиц: их не могло быть больше одной двадцатой от всех гвардейцев. Однако теперь Ли Фэн понял, о чем говорил брат. Почему все кицунэ собрались в одном зале? Подозрительный по природе Ли Фэн не мог отбросить мысли о странностях в поведении гвардии, однако его прервали раньше, чем он принялся действовать. Командующий гвардией прошел между столами и остановился перед братьями Ли в уважительном поклоне. — От имени всей гвардии поздравляю Его Высочество с совершеннолетием и желаю ему долгих лет здоровья и процветания. Кроме того, мне выпала высочайшая честь передать поздравление от армии. Хотя великий маршал и не может присутствовать на торжестве, однако он оставил Его Высочеству и всем гостям подарок. Позвольте проводить всех во двор. Братья Ли смерили главу гвардии долгим взглядом: Ли Фэн — подозрительным, Ли Минь — нечитаемым и взволнованным. В конце концов, причин для отказа не было. Может, Ли Фэну и было, чего бояться, но Чан Гэну хватило одного упоминания маршала, чтобы поверить, что ничего плохого с ним в эту ночь не случится. Уже стемнело, гости толпой высыпали на улицу. Ли Фэна и Чан Гэна сопровождали телохранители. Чан Гэн почувствовал, что телохранитель уводит его все дальше от брата. Вот Ли Миня видели все гости — миг — и он уже потерялся в толпе. Хватка гвардейца была все более настойчивой, он тянул Чан Гэна за собой непозволительно нахально. Чан Гэн затормозил и в смятении выдернул рукав. — Стоять! Представься, кто ты такой?! Вдруг из-под шлема гвардейца послышался смешок — такой, от которого в сердце вмиг растаяли льды, впитались свежей влагой в землю, а из нее проросли цветущие сады. Неизвестный с черными лисьими ушами стянул с себя железный шлем. Взору открылось невероятно красивое лицо с обаятельной легкой улыбкой и смеющимися, изогнутыми полумесяцами персиковыми глазами, в уголке одного из них цвела киноварная родинка. Чан Гэн потерял дар речи и вскрикнул: — Ифу! Но железная ладонь тут же закрыла ему рот, а затем приставила к его губам палец. Гу Юнь прошипел «Тсс», осторожно взял Чан Гэна за руку и с лисьей проворностью вывел во двор с бокового выхода, откуда открывался вид на небо и на толпу зрителей в отдалении. — У этого недостойного маршала в самом деле есть подарок для вас, Ваше Высочество, мы всем лагерем его готовили. Сердце Чан Гэна плясало в бешеном темпе, будто хотело вырваться из груди. Он только и мог губами повторять «ифу» да «Цзыси», пока, наконец, не вспомнил другие слова и не собрал в предложение: — Так все те кицунэ в зале — твои солдаты? Когда вы приехали? Гу Юнь кивнул. — Как только расчистили границу и я смог передать дела, так сразу собрал небольшой отряд и отправился к тебе. Чан Гэн немного подумал, а затем кое-что вспомнил и шумно выдохнул: — А та птица — это не..? Гу Юнь раздражённо дернул ушами и закатил глаза: — Я не знаю, зачем эта старая дева Шэнь притащил сюда свою проклятую птицу! Видать, лучше невесты так и не нашел, эта любовь до гроба чуть весь план нам не испортила! Чан Гэн слишком хорошо знал и Гу Юня, и Шэнь И, а потому покачал головой и подумал: «Шэнь И ненавидит свою хохлатую майну, ты единственный в мире, кто нашел с ней общий язык». Но промолчал: атмосфера располагала отложить колкости на потом. — Так твой план был в том, чтобы поодиночке подменять караульных на своих солдат, а заодно затесаться среди одного из них? Гу Юнь забыл про брань и мягко улыбнулся: — Чтобы довезти подарок в целости и сохранности, требовались люди. Мы торопились как могли. Командующий гвардией оказался с чувством юмора, и люди Ли Фэна помогли нам устроить все тихо. А улыбаться твоему брату не входило в мои планы. Я здесь только ради тебя. Смотри же, все готово. Во дворе послышались взрывы, и небеса окрасили десятки, сотни протяжных фейервеков, такой красоты и затейливости, которых ни один из гостей не видел даже на Новый год. Разноцветные отблески озаряли весь двор и каждого человека целым калейдоскопом красок. Гу Юнь болтал что-то о победе в бою, об инженерах и случайно смешанном чудесном порохе, который попал им в пушку и устроил на поле боя настоящее зрелище, но Чан Гэн слушал его в пол уха. Никакие чудесные фейерверки не могли стать для него большим подарком, чем самый настоящий, живой и здоровый ифу — здесь, прямо рядом с ним. Это был он, до носа доносился его и ничей больше запах тела, смешанный с лекарствами. Для Гу Юня этот фейерверк тоже был не более, чем ребячеством. С улыбкой на губах и во взгляде он следил за пораженным лицом Чан Гэна, ощущая, как трепещет собственное сердце от произведённого эффекта. Все эти взрывы красок в небе были, пожалуй, лишь мишурой, чтобы отвлечь любопытных окружающих и те не мешали двоим насладиться друг другом. Завороженно глядя на светящееся всеми цветами, застывшее в ярких эмоциях лицо Чан Гэна, Гу Юнь держал того за руку и наслаждался снопами искр в отражении его темных блестящих глаз. Не каждый день можно увидеть Чан Гэна таким. Эрцгерцог был не по возрасту сдержан и закрыт, но сейчас все его чувства выступили у него на лице как чернила на бумаге. Глядя на карусель недоумения и счастья на лице Чан Гэна, Гу Юнь вдруг спросил невпопад: — Если бы я не приехал, ты бы так и просидел как надутая мышь? Чан Гэн отвел взгляд в небо, а Гу Юнь понял все без слов и возразил: — Послушай, даже самые сокровенные и важные ожидания могут не оправдаться. Но, оглядываясь назад на свалке разрушенных мечтаний, ты не должен сожалеть о потерянном впустую времени. Понимаешь? Гу Юнь заботливо погладил ладонью его волчье ухо и, когда вернул на себя взгляд Чан Гэна, больше не сдерживаясь прильнул к его губам в долгом и нежном поцелуе. Восторженные зрелищем гости не заметили появления Чан Гэна и точно так же не заметили его пропажи. Под глухие хлопки взрывов Чан Гэн и Гу Юнь, прилипшие друг к другу, как два баоцзы, нырнули в темный коридор. Чан Гэн прижал возлюбленного к колонне, обнял со всей силой и с разочарованием отметил, что сжимает несминаемую броню, а не скрытое внутри нее изящное тело. Гу Юнь немного опешил от страсти, с которой на него набросились, и, будучи не в силах разорвать такой яростный поцелуй, похлопал Чан Гэна по плечу. Когда тот наконец отпустил чужие губы, Гу Юнь набрал воздух и спросил: — Ты меня обнять хочешь или прикончить? А если бы на мне не было жилета? Глаза Чан Гэна по-волчьи блеснули в темноте: — Так сними, он ведь только мешает. Гу Юнь похлопал ресницами, осмысливая перемену в настроении Чан Гэна, а тот же язвительно улыбнулся и прошептал: — Ну же, ифу, позволь мне стать взрослым рядом с тобой~ Гу Юнь не переставал диву даваться, как у Чан Гэна поворачивается язык произнести в одной фразе «ифу» и столь непрозрачный намек, но он почти научился закрывать на это глаза. — Раз ты такой взрослый, что фейерверки тебя больше не интересуют… — Гу Юнь вспомнил, что кроме великого маршала являлся ещё и кицунэ. Он игриво взмахнул хвостами, насколько позволяла броня, а затем одарил именинника своим самым томным, чарующим, притягательным, хитрым и недвусмысленным взглядом, который как искусство культивировался и передавался в роду кицунэ из поколения в поколение. Гу Юнь отточил этот взгляд до совершенства, ведь прекрасно знал: быть красивым — это тоже оружие. И оно подействовало точно на поражение.