Мертвые душами

В его глазах кометы на бешеной скорости огибали планеты, а звезды проживали целиком свою жизнь, в конце взрываясь и уничтожая все, что рядом. Его волосы ложились голубкиными серыми перышками, такими ласковыми и щекочащими кончики пальцев, когда их гладишь. Он был совершенно один в такой огромной толпе. Тело все озирается по сторонам, но зацепиться не за кого - каждый игнорирует и проходит мимо, делая вид, что такого человека не существует, а в том месте пустота. Когда он говорит - слышится ласка, словно тебя гладят, при этом не касаясь. Это невиданная нежность какого-то иного уровня, более высокого, непонятного простым смертным. Он несёт с собой жизнь, весну, пересекает границы между ней и зимой, побеждая вторую, заставляя снег растаять и отступить. С ним птицы возвращаются и щебечут подле открытых окон в пустые помещения, потому что люди отправились отдыхать пока тепло, в отпуска. Детвора бегает по лужам, кто-то срывает подснежники, или наблюдает, как на деревьях вырастают почки. Он даже оборачивается скромно и поджато, и эта игра очень завораживает, желая смотреть на этот поворот снова и снова, на то, как меняют свой угол взора глаза. В такие моменты в них словно тает золото и льется водопадом. Крылья машут от переизбытка чувств, и очень хочется их потрогать. Он - живой, он - любимый, но будто бы только кем-то одним. Всеми покинутый, преданный, ненужный...несчастный. Воплощение искусства и боли. Им принималась попытка все отпустить, заставить травмы упорхнуть вместе с отпущенной здоровой птичкой, и больше никогда их не вспоминать, о них не думать, не знать. Но раз за разом, как и птица, они возвращались - садились на окно своими когтистыми лапками и щебетали, щебетали, щебетали... Прекратите, хватит. Ваш звук уродлив, он разъедает слух, заставляет голову болеть, заставляет сердце болезненно сжиматься. Ему не нравится. Снимая перчатки, проводит бледными пальцами по таким же белоснежным, лакированным клавишам. Пальцы длинные, широко расходятся в стороны, и потому могут спокойно ухватить одну клавишу и вдобавок несколько других, находящихся далеко от нее. Кисть руки поднимается вверх, сгибаясь напополам, а потом резко опускается вниз, нажимая, заставляя фортепиано издать первые звуки. Для лучшего контроля качества звука, параллельно нажимает на педали. И играет. Играет. Играет. Пока руки и ноги не устанут. Пока инструмент под ним окончательно не расплачется в высоких писклявых нотах, самых, самых последних клавишах, близких к деревянному краю. Крылья, показывая пребывание своего хозяина в настоящем удовольствии, все подрагивают. Голова запрокидывается вверх, глаза даже не смотрят. Игра вслепую, полное попадание по всем нотам, идеальная, чистейшая игра истинного профессионала своего дела. Того, кто всю жизнь тонул в музыке и находил в ней утешение. Пальцы зажимают три клавиши один раз, потом второй, потом третий. До, ми, соль, до, ми, соль, до, ми, соль. До-диез минорный аккорд, четыре диеза при ключе. Руки играют быстро и резко, отрываясь от клавиш и припадая к ним обратно. Это самый настоящий хаос, и чтобы проникнуться им ещё больше, он склоняется над инструментом, сгорбившись. Каждый звук пропитан возмущением, гневом, и пальцы словно обжигаются об них, настолько грубыми кажутся движения, словно руки одергиваются, как от чего-то неприятного, сильно горячего, но упорно, раз за разом, возвращаются. Сандей останавливается. Руки замирают над клавишами, резко прекращая игру на половине. Весь его стан выпрямляется, и встаёт со стульчика. На полу вода, но ноги ее не касаются, оставляя при каждом шаге маленькие колебания. В какой-то момент он становится на месте, и разворачивается лицом к инструменту. Ладони складываются на грудине крестом, ноги подкашиваются, и тело падает. Прямо в воду.