Венец творения

      На улице пасмурно и туманно. Кислотный дождь стучит по внешней обшивке бункера. Капли издают шипящий звук при контакте со скафандром.       Лололошка слоняется по Силанхве в поисках артефактов. Тех самых, коими был призван Отец — возможно, это что-то ему даст, чем-то поможет. Лололошка пинает камушки под ногами и исследует дом за домом, все административные здания и все подвалы. Музеи. Банки. Антикварные лавки.       Он замирает возле темной витрины. На остекленном постаменте — корона из шипастых веточек. Она треснутая в некоторых местах, но старательно кем-то отреставрированная. Лололошке кажется, что где-то он ее уже видел. Что-то в подсознании говорит ему, что его пальцы резались об шипы, когда руки переплетали и гнули тернистые веточки.       Лололошка жмурится, собственное дыхание становится оглушительным под стеклянным куполом костюма, и он, набравшись решимости, дотрагивается отмычкой до замочка. Потом быстро кидает взгляд на выцветшую надпись на бумажечке: «Безымянная корона эпохи до Пробуждения».       Безымянная. Лололошка уверен, что у носителя было красивое имя.       Щелчок. Вскрытая дверца визгливо скрипит ржавыми петлями, отворяясь. Лололошка берет терновый венец в руки очень бережно и просто на него смотрит. В груди ерзает приятное чувство. Он закрывает глаза, и сквозь тонкую кожицу век видит желто-оранжевые всполохи.       Когда открывает глаза вновь, на Лололошке нет скафандра — он первым делом смотрит на свои руки. Тело дышит каждой клеточкой, а лучи полуденного солнца мягко пробиваются в комнату сквозь витражные окна. Пылинки светятся и разлетаются в стороны от его дыхания. В помещении очень тихо — лишь скрипят половицы, когда Лололошка делает шаги в сторону двери.       Он выходит на улицу и ощущает себя так, будто находится во сне, но вполне осознанном. Место кажется ему призрачно знакомым.       Лололошка смотрит перед собой, замерев на крыльце и все еще придерживая ручку двери. В дивном саду, раскинувшимся перед его взором, замечает Эграсселя — он сидит на лавочке у фонтана и чем-то явно увлечен, склонив голову. Его пшеничные волосы блестят на солнце и будто бы светятся.       Лололошка хочет его позвать, сдвинуться с места, но боится спугнуть видение, поэтому остается на месте и замирает, молча наблюдая издалека. В груди что-то теплится. Голова тяжелая и мутная, будто он спал намного больше нормы.       — Ло! — Эграссель, через вечность заметив его на крыльце, машет рукой, счастливо улыбаясь и подзывая к себе.       Лололошка не может не улыбнуться ему в ответ. Подходит медленно и не чувствует собственных ног, будто плывет, ступает осторожно, потому что боится, что мир вокруг треснет и испарится. Он еле-еле дышит. Подходит вплотную, и Эграссель поднимает на него теплый взгляд. Его губы говорят, все еще улыбаясь: садись рядом со мной. Что-то бормочут, но Лололошке до скрипа в душе сложно не верить в происходящее. Он сам будто участвует в своем же видении.       — Что… делаешь? — выдавливает из себя Лололошка, неуверенно садясь рядом на безопасном расстоянии.       — Плету венок, — говорит он, демонстрируя творение с местами лопнувшими стеблями и уже пожухлыми голубыми цветами. — Расслабляет. Думал подарить его тебе, но как-то криво вышло, мне прям стыдно!       — Эграсс… Эграсса, — тихо произносит Лололошка, и это сочетание букв он смакует; ловит себя на мысли, что хочет повторять его имя снова и снова. Чтобы оно почаще слетало с губ. Чтобы в этот момент на него смотрели ясные зеленые глаза, по цвету сравнимые с подсвеченной солнцем травой на лужайке.       Шуршит ткань, и правая нога ощущает тепло от соприкосновения с чужим телом — Эграссель садится к нему вплотную, кладя голову Лололошке на плечо. Он делает глубокий вдох, и легкие наполняются цветочным ароматом. Пряди светлых волос, выбившиеся из прически, щекочут Лололошке щеку.       — Так это абсурдно! Я столько всего сделал для Архея, за плечами столько исследований, а мои пальцы не могут управиться с обыкновенными васильками.       Лололошка чувствует, что должен посмеяться, поэтому издает неискренний смешок. Он не верит собственным органам чувств: все, что он видит — это иллюзия. Слишком реалистичные воспоминания, в которых так хочется остаться навечно, что Лололошка мысленно молит Эграсселя о том, чтобы тот заставил его поверить в подлинность ощущений. Убедил в том, что не существует бункера, гнили, кислотных дождей и дронов, не существует завесы и Тадмавриэля, не существует… причины убить его.       Лололошка не может больше смотреть ему в глаза, зная, что сделал в будущем. Или в прошлом.       — Ты сегодня молчаливый, — Эграссель, кажется, начинает беспокоиться. Поерзывает, поудобнее устраиваясь на жестком плече, пальцами теребя несуразный венок. — Не выспался? Мы вчера работали до поздней ночи, — он зевает, прикрывая рот рукой. — Но зато дизайн вышел правда замечательным.       — Да, просто не выспался.       Лололошка скромно зевает тоже, но его тело все еще напряжено, он чувствует, как зажаты мышцы. Его руки, словно прикованные, лежат на коленях, но что-то внутри него твердит, что правильное их положение сейчас должно быть иным. Правая рука — за спиной Эграсселя, мягко обнимающая, ладонь бережно касается теплой талии сквозь ткань рубашки. Но Лололошка не может пошевелиться — боится.       — Может, ты попробуешь? — Эграссель отстраняется, и Лололошке становится легче дышать. — Сплести мне венок. Может, стоит выбрать что-то прочнее цветов…       Лололошка поджимает губы, когда вновь косит взгляд на его лицо. Солнце позади его фигуры рисует светящийся нимб у головы.       — Попробуй, правда расслабляет! Не думаешь ни о чем глобальном, только лишь о том, как лучше закрепить стебли, чтобы ничего не развалилось.       — Я и так здесь, рядом с тобой, вполне расслаблен, — говорит Лололошка, потому что ему хочется так сказать, хотя и не чувствует себя таковым. Постоянно ожидает подвоха. В любой момент весь этот благоухающий мир исчезнет, и перед глазами снова будут мертвые серые дома, напоминающие надгробия.       Эграссель смущенно улыбается, отвернув голову в сторону и дернув длинными ушами — услышал птичьи чириканья.       — Я тоже, — его тонкие пальцы скользят к руке Лололошки и нежно ее сжимают. Ненадолго — всего на пару капель, чтобы не испытывать неловкость. — Здесь рос шиповник, — говорит Эграссель, слезая с лавочки. — Кажется, как раз должен был зацвести. Я схожу, проверю.       — Подожди, — Лололошка вскакивает вслед за ним, хочет снова коснуться, но рука зависает в воздухе на расстоянии нескольких миллиметров. — Я пойду тоже. Пойдем вместе.       Он мельком смотрит на васильковый венок, оставшийся лежать на брусочках, и быстро подбирает его. Кое-как цепляет на голову, взъерошив волосы.       — Цвет тебе идет, — замечает Эграссель, поправляя чуть съехавшую в сторону правого плеча рубашку. — Может, стоило и маску подобрать голубую?       — Нет-нет, мне нравится, что у нас одинаковые.       Лололошка чуть ли не плачет — в горле ком. Тонкие стебли щекочут кожу головы. Эграссель смотрит с хитроватым прищуром.        Они молча идут по саду. Лололошка чуть отстает, рассматривая высокую фигуру эльфа — ровную осанку, бликующий шелк волос и заостренные кончики ушей, что выглядывают из-за прядей. За ним тянется шлейф — какой-то родной и теплый запах, то ли цветочный, то ли травянистый. Лололошка глубоко дышит. Воздух влажный и нагретый солнцем. Слабый ветер колышет листву деревьев, отбрасывая на одеяния пятнистые тени. В кронах визгливо поют цикады.        — Вот, — Эграссель останавливается рядом с кустом шиповника с кое-где распустившимися бутонами пудровых цветов, — его ветки наверняка подойдут.       — Ты хочешь себе такой венок? — спрашивает Лололошка, смахивая со лба капельку пота.       — Да.       — Но тут шипы.       — У меня прекрасное зрение, Ло, я тоже их вижу. И не вижу причин лишать эти нежные цветы возможности быть причастными к сему творению.       — Зачем, если можно выбрать другие? Тебе ведь будет больно такое носить, — Лололошка тянется рукой вглубь куста, прощупывая ветку.       — Это сделаешь ты, а значит мне не будет больно. Правда же?       Игла резко вонзается под кожу.       У Лололошки туго сжимается сердце. Он всего на секунду вновь возвращается в реальность — вспоминает, что вокруг него лишь воссозданные воспоминания, что слышит он мертвый голос, что видит убитого им близкого друга. Лололошка дергает рукой, поэтому задевает и соседние шипы. На коже от локтя до запястья проступает алая роса длинными тонкими полосами.       — Ло! — горячо вскрикивает Эграссель, беря его ладони в свои. Лололошка прикусывает нижнюю губу, но боль свою никак не показывает. — Ты просто безумец. Я же не хотел, чтоб ты поранился! О, нет, мне стоило прежде предложить перчатки… Я не могу смотреть, как ты постоянно находишь способы изувечить самого себя.       — Извини, это просто случайность, — он зачем-то оправдывается, потупив взгляд. — Ничего страшного.       Руки Эграсселя отпускать не хочется. Лололошка сейчас ощущает только мелкое покалывание на кончиках пальцев, хотя царапины все еще белеют и кровоточат.       Светлые брови чуть хмурятся — Эграссель сердится, но долго не умеет. На него — нет.       — Лучше отложить эту затею, — зеленые глаза, обращенные к солнцу, кажутся золотистыми. — Вернемся сюда позже, когда заживут твои раны.       — Эграсс…а, мне… приятна твоя забота, но…       Лололошка мешкается, потому что начинает сомневаться в том, что все идет именно так, как было в истории. Он должен сплести терновый венок, чтобы найти его в будущем в забытой богом витрине с антиквариатом. Но когда он закончит работу, то окажется, он окажется в…       — Я знаю, что ты не привык себя беречь, — мягко говорит Эграссель, и его большие пальцы приятно гладят запястья, обходя участки с рассеченной кожей. — Но позволь это делать другим. Мне. Ты мне очень дорог, — он выдерживает паузу, от которой обоим становится неловко. — К тому же, твои руки нужны мне целыми, ведь у нас еще много действительно важной работы. Веночек может ждать целую вечность! Как и этот куст шиповника. Хотя, наверное, уже его потомки.       В горле сухо, язык липнет к небу. Лололошка с трудом сглатывает слюну, и его голос дрожит:       — А если… а если я не успею?       — За вечность?       Усмешка Эграсселя дает надежду, что и правда переживать совсем не о чем, но Лололошка нервно перебирает пальцами и молчит.       — Займемся этим завтра, пойдем, — он дергает его за руку. — У нас много незаконченных дел, помнишь?       Когда Лололошка сидит с ним до поздней ночи, помогая делать чертежи, то и правда постепенно начинает верить в то, что просто воспоминания не могут длиться так долго. Все то, что окружало его в холодном бункере и бездушном городе — это сон, это ненастоящее, просто кошмар. Он меняет свечу, когда очередная догорает, а ее фитиль гаснет в луже воска.       — Уже поздно, Эграсса, — говорит Лололошка, щурясь от сонливости.       Его друг все еще сидит, склонившись над бумагой, и рука кропотливо выводит символы.       — Если хочешь спать, то можешь прилечь на мою постель, — отвечает он, не отвлекаясь. — Мне правда нужно еще немного времени.       Лололошка грустно вздыхает, трет глаза и уходит, шаркая по полу. Пока идет в покои думает о том, что многое из того, что ему хотелось бы сделать, он так и не осмелился совершить. Ни одного лишнего прикосновения или слова. Сугубо дружеские отношения и дистанция, но Лололошке, после столь затяжного кошмара, нестерпимо хочется прижаться к нему телом и дышать ароматом волос, просто трогать кожу, просто греться теплом его объятий, однако он боится преступить черту, сделать что-то не так, смутить, в конце концов, так как Эграсселя он на деле совершенно не знает. Он — его сознание, но Искра и тело отзываются на его присутствие по-особенному.       От усталости стоит лишь положить голову на подушки, как веки тут же слипаются. Лололошка лежит на боку, сжавшись и скрючившись, в полной темноте. Ощущает себя виноватым, что оставил Эграсселя доделывать все в одиночку, но толку от его присутствия сейчас все равно никакого нет. Работоспособность Лололошки на нуле.       Эграссель заходит в спальню, когда небо за окном уже светлеет, но до рассвета еще целый скифос. Он старается ступать бесшумно. Идет к постели медленно, вслушиваясь в тишину — хочет понять, спит ли Лололошка. Обычно в это время спит.       Эграссель неторопливо стягивает сапоги, снимает зеленую накидку, аккуратно вешает ее на спинку стула и, оставшись в одной рубахе, достает из волос заколку из скинта, кладя ее на темную поверхность стола. Замечает там же васильковый венок. Устало улыбается. Он ложится на постель рядом с Лололошкой и смотрит в потолок, о чем-то думая. Лололошка следит за ним одним глазом, но старательно делает вид, что давно видит сны.       — Почему не спишь? — шепчет Эграссель, скосив на него взгляд. Лололошка ощущает, что пальцы соприкасаются с прядями его волос, что растеклись по подушке. — Ты казался уставшим.       — Боюсь, что если закрою глаза, то больше тебя не увижу, — голос дрожит. — Я пойду к себе.       — Да ла-адно тебе, Ло, мы же столько раз спали вместе, ты отнюдь не доставляешь мне неудобств. Напротив, с тобой мне лучше спится. И что за необоснованные страхи? Мне казалось, у тебя совершенно отсутствует инстинкт самосохранения и тебя совсем ничем не напугать.       Эграссель поворачивается к нему лицом и мягко обнимает. Лбом прикасается ко лбу. Дышит. Лололошка чувствует, что он дышит тем воздухом, который выдыхает он. Лица очень близко: глаза, губы. Губы улыбаются, а глаза поблескивают в темноте. Рука Эграсселя поглаживает его по спине вдоль позвоночника. Лололошка очень сильно хочет обнять его тоже и уткнуться лицом в ключицы.       — Не знаю, мне просто тревожно.       — И как мне успокоить тебя?       — Не бери в голову. Тебе нужно отдохнуть.       — Успею еще выспаться, Ло!       Лололошка кривит губы, потому что у него колется сердце от таких его фраз.       — Расскажи что-нибудь про нас.       — Про нас? — Эграссель прижимает его ближе, теперь губами касаясь лба, и задумчиво почесывает макушку. — Ха-а, помнишь, как тебя укусила ядовитая змея? И ты ходил еще и молчал об этом до тех пор, пока прямо передо мной в обморок не грохнулся? Я тогда так испугался за тебя. Я всегда за тебя очень переживаю! Потому что ты молчишь, когда тебя что-то беспокоит, думаешь, что ты сильный. Ну, ты действительно сильный, — на этих словах Эграссель переводит руку на его живот и начинает щупать пресс. Лололошке то ли щекотно, то ли он испытывает смущение — не понимает; он напрягается и дергается назад. — Вон какой. Но яду безразлична твоя физическая сила.       — А потом… что?       — Ты забыл что ли? Конечно же я отсосал яд и наложил повязку на бедро.       — На бедро?       — Она умудрилась цапнуть тебя за ляжку. А был еще момент, когда ты купил у торговца-человека какое-то пойло! Я никогда тебя таким не видел, казалось, всем-всем было безумно стыдно за твои действия, а мне отчего-то было просто забавно за тобой наблюдать. Правда, ты тогда разбил мне несколько образцов скинта!       Лололошка молчит, слушая стук его сердца прямо возле уха. Он робко обнимает Эграсселя в ответ, зарываясь лицом в шелковистые волосы.       — Ло… — Эграссель шепчет на выдохе. — Теперь я чуточку спокоен за тебя. Мой дар в какой-то степени обезопасит от неприятностей, в какой-то степени я создал нового тебя. И никой яд теперь тебе не страшен.       Лололошка судорожно дышит, вспоминая, как впервые вышел на поверхность без скафандра. Пальцы сильно стискивают рубашку и тут же разжимают, боясь помять.       — А еще? Что-то про нас. Что было по-настоящему.       — А это не по-настоящему? Хм-м… Я не понимаю, что ты хочешь услышать.       — Что-то о том, как мы стали так близки. Про наши отношения.       — Ну это ведь не один случай и не два. Череда мелких событий, которые трудно припомнить, но именно они послужили фундаментом нашей дружбы.       Дружбы. Лололошка вздыхает с облегчением.       — Как-то мы так… нашли друг друга. Трудно, сам знаешь, найти того, кто разделял бы твои взгляды на мир. Сейчас расовые распри только усугубляются. Медленно, но верно. Мне это не нравится… — Эграссель трепетно очерчивает пальцами дугу его ушной раковины. Лололошка жмется плотнее. — Мне просто очень хорошо рядом с тобой. И я уверен, что ты, хоть и человек, но никогда меня не предашь.       — Никогда, Эграсса… — бормочет Лололошка; волосы липнут к его губам, когда он говорит. Глаза слезятся. Ему трудно дышать.       Эграссель целует его в плечо и молчит какое-то время, наверное, о чем-то думая. Кончики острых ушей постепенно розовеют.       — Кстати, как твои успехи с чтением эльфийского?       — А… Э…       — Ты говорил, что выучишь его, чтобы лучше понимать мой почерк. У меня сейчас нет пера и чернил, но есть пальцы и твоя кожа, — левая рука Эграсселя подлезает под рубашку, и ладонь теперь лежит на спине в районе лопаток, водит, щупает продолговатые шрамы. Лололошка чуть отстраняется, с опаской смотря в его полуприкрытые от дремы глаза. — Сейчас я напишу касаниями одну фразу, а ты можешь ее произнести, если захочешь.       Лололошка ему доверяет, жмурится, чтоб сконцентрироваться на тактильных ощущениях. Подушечка указательного пальца вырисовывает дуги и проводит над ними горизонтальную линию. Потом чертит что-то, по форме похожее на букву «Р».       — Это первое слово, — шепчет Эграссель, хихикнув. Лололошка кивает, но совершенно не понимает, что он хочет до него донести: тот, другой Лололошка, наверное, все понимал. Он не мог не сдержать обещания, он наверняка вызубрил этот эльфийский!       Палец смещается правее — пробел. Рисует, кажется, одни загогулины с точками, и от прикосновений Лололошке уже чуть щекотно. Все буквы кажутся такими одинаковыми, сливающимися в спираль.       — Это второе слово, — Эграссель смотрит прямо в глаза, и в его взгляде читается… смущение? Лололошку сбивает это с толку.       — Слушай, мне трудно… вот так прочитать. Это неудобно, да и когда меня касаются твои руки, я…       — Я знаю, — тихо говорит он, вздыхая, но этот вздох — не признак разочарования или иной негативной эмоции, он, напротив, звучал так одухотворенно, что смущает и Лололошку теперь тоже. Ему все понятно и без перевода. — Это произносится как ги мэлин, — воркует Эграссель с приятным акцентом. Лололошка понимает: его взгляд — это светлая-светлая влюбленность. — Повторишь?       Эграссель прячет робкую улыбку в пуховой подушке. Выглядит сейчас как ребенок, затеявший оригинальную шутку над родителем и выжидающий реакции.       — Ги-и… мэлин, — Лололошка повторяет неуверенно, так как понимает, что его язык будто не создан для того, чтобы произносить такие слова. Он звучит, наверное, несуразно. Но Лололошка знает, он чувствует, в чем заключается смысл предложения, потому что видит его отражение в поблескивающих глазах напротив.       — И я тебя, — Эграссель шепчет, еле сдерживая расползающуюся улыбку. Его губы от этого забавно дрожат.       Лололошка старается подыгрывать, делать вид, что он совсем ничего не понял. Он по-настоящему не хочет это понимать, не хочет это знать и помнить, потому что снова ком в горле, потому что перед глазами мелькают страшные картинки, а в ушах звук — такой, когда плоть пронзается клинком.       А может..?       Эграссель обласкивает его руки своими тонкими пальцами и нежно целует каждую царапину. Лололошка следит за ним завороженно. Ему хочется, чтобы те колючки тогда изранили его лицо и губы.       Поздним утром, когда солнце уже высоко в небе и его лучи светят в лицо, Лололошка резко садится на кровати. Первым делом тут же осматривается по сторонам — Эграссель сопит рядом, ногами обнимая его ноги. Его волосы очень красивые, его лицо расслабленно и тоже очень красиво. Лололошка трет заспанные глаза и зевает. На улице поют птицы, на улице ярко и свежо, пахнет пыльцой, доносятся чьи-то голоса.       Утро наступило, думает Лололошка, и от этой мысли внутри все теплеет. Он будит Эграсселя, на деле позволяя себе лишний раз дотронуться до волос и плеча. От него он узнает, что сегодня будет собрание Первых, а еще что у Эграсселя, к сожалению, не будет свободного времени на прогулки в саду, поэтому не стоит его искать. Нужно просто заняться своими делами вплоть до собрания.       Лололошка не знает, какие у него тут дела, поэтому поступает как обычно: слоняется по городу, заговаривая с каждым встречным. Его узнают по шарфу и очкам. Кто-то общается добродушно, кто-то с презрением — Лололошка может понять такую реакцию. Обнаружив в карманах спарки, покупает кучу безделушек, насвистывая заурядный мотив у торговых рядов.       На собрании, когда вечереет, он старается вести себя естественно, и ему даже кажется, что у него получается. Или на самом деле он так и вел себя всегда? Он внимательно слушает речь каждого, иногда кивая головой. Они, эти существа в разноцветных масках, его напарники, говорят о других мирах. Лололошка ничего не хочет об этом знать.       Перед уходом Лололошка жмет руку всем Первым, а потом обнимает Эграсселя — недолго, потому что не знает, как на это отреагируют другие. Эграссель шепчет ему, что он молодец. Выглядит хорошо. Выглядит спокойным, каким выглядел всегда, и это радует. Лололошка никогда не ощущал себя собой настолько, как ощущает сейчас.       Он ложится в свою постель и быстро погружается в сон, потому что лишние мысли не тревожат его: он на своем месте и в правильном времени.       — Ты обещал мне венок, Ло, — Эграссель пихает его в плечо, усмехаясь. Его лицо в тени, а волосы от ветра лезут в глаза, запутываясь в длинных светлых ресницах. Эграссель постоянно заправляет непослушные пряди за уши — сегодня он без привычной прически, с небрежно распущенными волосами, такой домашний, такой уют олицетворяющий, что Лололошке хочется немедленно украсть его от всех дел, спрятать где-то, где их бы никто никогда не нашел, и просто нежиться в нем — в каждой клеточке тела.       — Я… забыл, — лжет Лололошка, отводя взгляд. Он не забыл, он просто не хочет об этом помнить.       А может… Может так и…       Эграссель склоняет голову набок и разочарованно смотрит на него.       — Эграсса, а ты не думал… оставить Архей? Навсегда?       — Ты же знаешь, что я не могу, — вздыхает. — Мой долг — подарить каждому существу в Архее благо и мир.       — Ты взял на себя ответственность за целый мир, но даже не уверен, что все они, — Лололошка оборачивается в сторону дорожки, по которой изредка прогуливаются то люди, то эльфы, то дворфы или орки, — будут благодарны за твои жертвы. Мне кажется это… жестоко по отношению к самому себе.       Эграссель лишь пожимает плечами. Его точно не переубедить, думает Лололошка, и от этого только больнее. Ничего не изменить.       — Мне безразлично, скажут мне «спасибо» или нет, Ло. Я сделаю все, что будет в моих силах. Я отдам себя, если потребуется. Это моя осознанная жертва. Безвозмездная.       — Мне просто не хочется… Мне не хочется… — Лололошка не может договорить «убить тебя». Теплые пальцы гладят его по голове, путаются в волосах, ногтями чуть царапая кожу. — Делать тебе венок. Боюсь, что выйдет плохо. Поэтому отвлекаю тебя такими разговорами.       Лололошка понимает запоздало, что и этот ответ правдив, хотя он намеревался солгать.       — Мне совсем неважно, каким он получится. Я буду хранить любую вещь, созданную твоими руками, — он очаровательно и так искренне улыбается. Запрещенный прием, обезоруживающий.       Лололошка отламывает ветки шиповника, на глаз отмеряя длину. Его руки в грубых кожаных перчатках, натянутых до локтей. Эграссель стоит рядом, его пальцы сцеплены в замок за спиной, и он смотрит заинтересованно за каждым движением, чуть наклонившись вперед.       Хруст, хруст, хруст. Лололошка гнет веточки, сидя на лавочке и подложив под себя левую ногу. Он параллельно отщипывает острые наконечники шипов ногтями, чтобы Эграсселя они не ранили; формирует кольцо, молча постоянно поднося его к светлой макушке, чтобы прикинуть, как будет смотреться венец. Когда он держит его над головой Эграсселя, тот весь ангельски светится от нетерпения и улыбается. Он улыбается. Улыбается. Улыбается. Когда Эграссель умирал, он улыбался тоже.       Лололошка ощущает себя так, будто прямо сейчас роет могилу голыми руками.       Он делает все осторожно и очень медленно, стараясь отсрочить миг расставания. Скорее всего, он больше никогда его не увидит — кто знает, сколько таких безымянных вещей сохранилось в замершем опустевшем Архее?       — Скажи мне: ты понял, что сказал тогда? Ночью. Ты же понял, я знаю, — у Эграсселя волосы цвета скинта, когда солнце показывается из-за облаков.       Лололошка всего на каплю замирает, а затем снова склоняется над венком.       — Да.       — Я так рад… Счастье переливается во мне до самых кончиков пальцев! Никогда прежде не чувствовал себя так вдохновенно, так… влюбленно — и в мир вокруг, и в каждую его крупицу. Я так люблю жизнь, Ло, потому что даже среди тьмы можно отыскать свой лучик света, — он прижимает руки к груди. — Мое сердце так громко мечется. У тебя тоже так, Ло? Послушай его.       Но у Лололошки в руках — законченное изделие. Среди зубастых ветвей пробиваются зеленые листья и крупные розовые цветы с большими желтыми сердцевинами. Композиция и правда выглядит красиво; у Лололошки сильно трясутся пальцы, когда он медленно протягивает венец Эграсселю. Тот восхищенно улыбается, благодарно кивает и аккуратно надевает его на голову.       Лололошка жмурится: сейчас. Сейчас все разрушится.       — Ну, иди ко мне, — Эграссель раскрывает руки для объятий, и Лололошка льнет к нему, пока есть время.       Он целует его в краешек губ первым, при этом густо краснея ушами, а потом и сам подставляет соленые щеки поцелуям, трется носом об нос и сползает вниз, параллельно жадно вдыхая запах его кожи. Слезы впитываются в ткань полупрозрачной блузы, которую Лололошка безжалостно мнет пальцами. Он скулит и сжимается, и жмется еще ближе, к груди — где сердце. Где оно бьется, пульсирует — живет.       — Я слышу, — он плачет и улыбается, дрожащим голосом все бормочет и бормочет безостановочно: я слышу, я слышу, я слышу.       Родные руки бережно обнимают, оплетают словно ветвями и убаюкивают.       — Вот видишь, мне совсем не больно! — звучит уже эхом насмешливый тон.       Лололошка распахивает глаза и делает резкий глубокий вдох, от которого колет легкие; телу душно — испарина проступает на лице, и к нему липнут взмокшие волосы. Перед глазами мутное стекло. В руках он держит мертвый венец без цветов и листьев, а из-за плотности перчаток костюма хрупкие веточки даже нельзя прощупать.       Лололошка медленно садится, сгорбившись, не выпуская из рук собственное творение. Лучше бы он не приходил сюда. Лучше бы он не знал. Лучше бы он не помнил об этом. Лучше бы он забыл. Лучше бы никогда-никогда не видел его.       Он беззвучно плачет, с трудом сжимая подрагивающие губы. Ему кажется, что он все еще слышит биение сердца.