Одержимый

Тьма липнет к коже, заползает под веки, оседает в лёгких, заставляя каждый вдох даваться с трудом. Воздух пропитан сыростью, ржавчиной и старой кровью. Его собственной. Где-то капает вода, ровно, методично, будто отсчитывает время, которого здесь не существует.    Луканис висит в кандалах. Голову невозможно поднять, мышцы болят, затёкшие, скрученные, как верёвки, натянутые до предела. Кожа горит, местами содрана — в этих местах сквозняк ощущается особенно остро. Он привык. Боль — часть его, вросшая под кожу. Он не помнит, когда в последний раз её не было. Шаги. Мягкие, осторожные, неторопливые. Она наслаждается этим моментом, растягивает его, как кот, играющий с пойманной мышью. Луканис напрягается, но не двигается. Он никогда не показывает слабости. Он не сломается. Пальцы Зары скользят по его щеке, оставляя за собой липкий след крови. Чужой или его собственной?   — Луканис, — её голос звучит ласково, почти нежно. — Всё ещё держишься. Луканис молчит. Слова ничего не значат — они не спасают, не убивают, не разрывают цепей. Он не даст ей удовольствия слышать свою боль. Она не любит, когда он молчит. Первый удар приходится в рёбра. Сухой треск — это кость или звук кожи, разрывающейся под её магией? Второй удар — в живот. Он гнётся, насколько позволяют цепи, выдыхая через сжатые зубы. — Я люблю в тебе это, — Зара наклоняется ближе, почти касаясь его губ. — Ты сопротивляешься. Но это бесполезно, правда? Она впивается ногтями в его бок, и что-то горячее, липкое скользит по коже. Кровь? Или очередное зелье, разъедающее плоть? — Дай ему выйти. Позволь ему поглотить тебя. Стань настоящим Демоном Вирантиума. Будет легче, обещаю. Нет. Злость шипит внутри, вьётся огненной змеёй под рёбрами. Я могу спасти нас. Просто скажи слово. Нет. Тебе всё равно конец. Почему ты цепляешься? Нет. Нет. Нет. Зара наблюдает за ним, её губы изгибаются в улыбке. — Ты знаешь, что сломаешься, Луканис. Так зачем тянуть? Она касается его лба кончиками пальцев, и мир взрывается болью. Огонь. Лёд. Тысяча клинков, пронзающих его изнутри. Он не кричит, но его дыхание сбивается, превращаясь в хриплую агонию. Это не просто боль — это проникновение чужой воли в его разум, насилие на уровне души. Злость рвётся наружу, стены его сознания трещат. Отпусти меня! Нет! Луканис! Тьма разрывается. Он просыпается с судорожным вдохом, как утопленник, которого вытащили на берег. Резкий рывок, и он уже сидит, пальцы сжаты в простынях, взгляд в пустоту. Сердце колотится, гулко, болезненно. Трещит огонь в очаге за стеной. Воздух пахнет древесным дымом, ткань под руками — шероховатая, грубая, настоящая. Он не там. Вдох. Выдох. Запястья ноют. Он медленно поднимает руки — они свободны. Злость рядом, слишком близко, ещё ощущается на границе сознания. Ты видел её. Луканис не отвечает. Ты должен убить её. Он закрывает глаза. — Да. Ты должен уйти отсюда. Они тебя не понимают. — Нет. Не сейчас. Злость недовольно дрожит внутри, извивается, но не прорывается. Он остаётся здесь. Один. ~ Луканис выглядит нормально. Борода аккуратно подстрижена, одежда чистая, выглаженная. Под несколькими слоями ткани надежно скрыта худоба, а тонкая кожа на запястьях уже не просвечивает синевой вен. Синяки почти сошли, но что-то в его лице всё ещё выдает истощение. Возможно, тени под глазами. Возможно, взгляд — слишком внимательный, слишком собранный, слишком живой для человека, который год провёл в тюрьме. Он дружелюбен. Свободно говорит с Хардинг, обсуждает свою одержимость так, будто это шутка, а не смертельная угроза. Гасит сомнения в её глазах лёгкостью слов, заставляет её почувствовать себя спокойнее. Делит готовку с Белларой, спорит о приправах, смеётся: — Придумывал рецепты, чтобы развлечь себя в Костнице.   Он не врёт. Он просто говорит так, чтобы они поверили. Нэв наблюдает. Осторожная, сдержанная. В её глазах подозрение — не страх, но что-то очень похожее. Луканис не осуждает. Он позволяет ей сомневаться, позволяет кружить вокруг него, будто он — волк, а она — охотник, ещё не решившийся стрелять. Он заслуживает их симпатию. Хардинг — лёгкую, Беллары — искреннюю, Нэв — натянутую. Почему нет? Он всегда был таким человеком. Он всегда умел располагать к себе. Но правда в том, что ему не нормально. Он чувствует себя выпотрошенной рыбой. Рёбра вывернуты наружу, внутренности вычищены небрежными руками, оставив пустую оболочку. Снаружи он цел, но внутри нет ничего, кроме склизкого холода. Он свободен. Ему говорит так каждый встречный — искренне, облегченно выдыхая. Тейя обнимала его так крепко, что Виаго скрипел зубами, Илларио смотрел, не мигая, как будто боялся, что если закроет глаза — Луканис исчезнет. Всё было так, будто он просто снял свою жизнь с паузы и продолжил жить дальше. Но это ложь. Гнусная, вонючая, как несвежая рыбья туша. Не то чтобы Вороны владели многим — живи легко, теряй еще легче. И все же у Луканиса было, что терять. Свобода ушла первой. Когда он впервые почувствовал потустороннее присутствие у себя под грудиной, когда услышал голос, которого не должно было быть в его голове, когда увидел чужие глаза на своем лице. Злость не был зверем, которого можно приручить. Он договаривался, но не подчинялся, терпел, но не смирялся. Луканис убирал мысли, эмоции, чувства. Оставлял только цель — горячую, едкую месть, которая придавала телу смысл. Но когда он ступил на родную землю, он понял, что можно потерять ещё больше. Он не любил Катарину, но уважал. Её смерть должна была стать его освобождением. Она ломала его, учила, давила, требовала, превращала в оружие. Луканис всегда жил в её тени. Подчинялся, следовал, выполнял приказы, даже когда не был согласен. Но теперь… Теперь её нет. Он давно вырос и умеет жить один, но сейчас чувствует её призрачное присутствие в каждом своём шаге, и это не похоже на тёплую память. Скорее — на потерянную ось, вокруг которой крутилась его стабильность. Зара продолжает отнимать у него его жизнь даже теперь, когда он не в её руках. Она вытравила из него маленькие ритуалы, то, что делало его человеком, а не просто одним из Воронов. Кофе. Он всегда любил его. Разбирался в сортах, в обжарке. Смалывал зерна вручную, варил в медных турках. Это был ритуал, священный момент, награда просто за то, что этот день есть и он существует. Когда он выпил первую чашку в «Бриллианте», горькое отсутствие вкуса заставило его подумать, что повар у Кантори никудышный. Когда собственноручно сваренный кофе на Маяке оказался таким же — он решил, что зерна плохие. А потом понял — он просто ничего не чувствует. Кофе больше не удовольствие — лишь способ не спать. Он теперь не засыпает намеренно. Иногда тело сдаётся, но он старается этого не допускать. Потому что когда он спит, Злость становится сильнее. Он боится — не демона, не того, что случилось с ним. А того, кем он стал. И того, кем он может стать, если однажды ослабит контроль. Глухая пустота за безупречной бронёй улыбок — Катарина бы гордилась его выдержкой. Но от пропасти между тем, какой он перед окружением и какой перед самим собой, хочется выть. Он жив. Эта мысль преследует его, как навязчивая мелодия, которую невозможно выбросить из головы. Он должен чувствовать что-то по этому поводу. Облегчение? Радость? Гнев? Но ничего нет. Внутри пустота, аккуратно отшлифованная за год плена, за год боли, за год безразличия ко всему, кроме желания выжить. Он должен радоваться, должен ощущать, должен быть человеком. Но он не может. И это пугает. ~ Рук раздражает его с первой минуты. Луканис не сразу понимает почему. Может, дело в том, как он выглядит — слишком яркий, слишком наглый, слишком беззаботный. Слишком… маг. Или в том, как он двигается — хищно, но лениво, как человек, который знает, что мир принадлежит ему, и не видит смысла в лишней спешке. Луканис привык к сдержанности, к дисциплине, к точности. В Руке нет ничего точного. Распахнутая на груди куртка, вся в ремнях и цепях, руки в кольцах, шея в амулетах, которые могут быть просто украшениями, а могут быть смертельными артефактами. Небрежно растрёпанные тёмные кудри, насмешливые серые глаза, густо подведённые сурьмой, — как у типичного северянина. Как у того, кто слишком хорошо знает, что ему идёт. Он улыбается всегда. То насмешливо, то мягко, то так, что кажется — он только что узнал про тебя что-то, чего ты сам о себе не знаешь. Рук никогда не замолкает, бросает дерзкие комментарии с таким выражением лица, что непонятно — он вообще понимает, в какой ситуации находится? Луканис привык, что шутка — это инструмент. Способ усыпить бдительность, расположить к себе, сбить ритм разговора. Рук же шутит, как дышит. Без цели, без тактики, просто потому что может. Но хуже всего то, что он отрицает само существование личных границ. Луканис привык, что люди держат с ним дистанцию. Он неподходящий человек для спонтанных жестов. Те, кто его уважает, не тянутся к нему руками без причины. Рук — тянется постоянно. Его прикосновения — незначительные, случайные, уверенные. Лёгкое касание руки, когда говорит. Ладонь, ненадолго ложащаяся на его плечо, когда он проходит мимо. Однажды он собрал его волосы в пучок, не прекращая при этом болтать с Белларой, настолько естественно, что Луканис не успел возразить. Пальцы ловко закрепили пряди лентой – откуда у него лента? – скользнули по шее, теплым прикосновением вызвав волну щекотных мурашек, сжались на плече. — Так ведь удобнее, правда? — мурлыкнул он на ухо, и Луканис выдохнул, лишь тогда осознав, что задержал дыхание. "Ты меня не знаешь," — хочется сказать Луканису. — "Какого демона ты так себя ведёшь?" Но Рук ведёт себя так со всеми. Ему неважно, что перед ним один из самых влиятельных и опасных убийц в Антиве. Неважно, что Луканис старше его на добрых пятнадцать лет. Неважно, что он только что вышел из плена. Неважно, что он одержим. Он ведет себя так, будто это ничего не значит, и Луканис невольно задумывается — а вдруг для него это и правда ничего не значит? Или он видит Луканиса насквозь, игнорируя фальшивый фасад нормальности? Луканис твёрдый, как камень. Рук легкий, как ветер, попробуй зажать его пальцами — и он ускользнёт, насмешливо скользнув по коже. Луканис не верит в людей, которые вот так просто существуют — нагло, ярко, свободно. Это раздражает. Потому что он сам уже давно не такой. Но потом… Потом он начинает замечать другое. Рук не боится. Все остальные боятся его одержимости — кто-то скрыто, кто-то открыто. Рук — нет. Он не спрашивает, не избегает, не смотрит настороженно. И это выбивает почву из-под ног. "Почему ты так смотришь на меня, как будто я — просто человек?" Рук постоянно рядом — когда Луканис этого хочет и когда не хочет, — тащит его с собой на каждую миссию. Сначала это вызывало недоумение, а потом он понял: Рук не хочет оставлять его одного, наедине с остальными членами команды. Или наедине с самим собой — что еще хуже. Не чтобы угодить, ради любопытства или показного принятия. Просто потому, что так надо. "Ты хочешь вытянуть меня? Ты даже не знаешь, насколько я глубоко." Луканис пытается прекратить это – игнорирует флирт, невзначай отодвигается подальше, уходит от прикосновений так, чтобы это не выглядело обидно. Но потом за ворохом эмоциональной тактильности Рука обнаруживается чуткая эмпатия. Карие глаза Тейи неотрывно следят за ним, пока она сидит напротив него за столом в Бриллианте. Луканис бесконечно благодарен ей за организацию похорон Катарины — он не уверен, что смог бы сделать это так достойно, как она. "Я справлюсь", говорит он ей. Тейя кивает, но её глаза всё ещё полны беспокойства. Между ними на столе раскиданы бумаги — сухие, официальные, безжизненные. Как и сама смерть Катарины. "Я справлюсь." Луканис повторяет это в голове, не потому, что пытается убедить себя. А потому, что иначе сказать нечего. Катарина умерла, и это не та смерть, которую он ожидал для неё. Не величие, не битва, не последняя триумфальная ошибка. Просто чужие руки, чужая магия, чужое предательство. Она бы сказала, что это позорная смерть. Луканис не знает, что сказать самому. Тейя что-то говорит. Он все еще слышит её голос, но слова тонут, отступают. Голова гудит. Он чувствует напряжение в челюсти, в плечах, в спине. Как будто его загоняют в угол, который он не может покинуть. "Я справлюсь." Руки медленно сжимаются на коленях. И когда он чувствует прикосновение — не чужое, не осторожное — к своей ладони, то даже не дергается. Мягкая ладонь сжимает его кулак, большой палец гладит костяшки его пальцев тепло, уверенно, совершенно не требовательно. Рук даже не смотрит на него. Говорит с Тейей так, будто ничего не происходит. Но его рука лежит поверх его, спокойно и ровно. И Луканис начинает возвращаться. "Я здесь." Он не убирает руку. Он мог бы. Но не делает этого. Он не знает, как долго длится этот момент, но в голове проясняется, дыхание становится лёгким, напряжение уходит из тела. Рук, всё так же не глядя, сжимает его пальцы последний раз — и отпускает. "Ты не один." Луканис никогда не думал о Руке как о ком-то серьёзном. Бога ради, он называет Виаго – Ви, и ему за это ничего не прилетает, кроме кривоватой ухмылки Когтя. Но в тот момент за маской молодого смешливого Ворона, который острит и флиртует без разбора, он увидел кого-то другого. Человека, который никуда не уходит. Который замечает. Который чувствует. Который не боится быть рядом. И в этом есть что-то большее, чем просто прикосновение. "Он делает это не специально." Луканис уверен в этом. Нет никакого осознанного плана, никакой стратегии — Рук просто есть. И это меняет всё. Он не давит. Не спрашивает, не лезет в душу, не требует ничего взамен. Он не заставляет Луканиса чувствовать. "Но я чувствую." И это странно. ~ Привычные мелочи снова начинают обретать смысл. — Ты не добавляешь корицу? — спрашивает Рук. — Никогда. Рук фыркает, хватает с полки несколько баночек – бадьян, анис, корица, мускат. Кидает в ступку, мелет четкими движениями. Добавляет в чашку с кофе. — Пробуй. Луканис смотрит на него с сомнением, но всё же послушно делает глоток. Не то, чтобы он никогда не пил кофе со специями, — конечно, пил, просто всегда предпочитал чистый вкус кофе. И неожиданно для себя замечает оттенок вкуса — тонкий, тёплый, совсем слабый. "Я чувствую." Он не говорит этого вслух. Но на следующий день добавляет специи сам. Кофе в Pietra, который он заказывает спустя несколько дней, на вкус почти такой же, как был раньше. Рук делает всё легко. Это не значит, что ему безразлично. Это значит, что он не делает трагедии из вещей, которые уже произошли. Он не смотрит на Луканиса с жалостью, не говорит "ты должен дать себе время" или "я понимаю, как тебе тяжело". Он просто делает его частью своей жизни. Тянет его за собой, вовлекает во все разговоры, цепляет за локоть, когда обсуждает тактику. Иногда Луканис смотрит на него и думает: "Как ты так живёшь? Как ты смеёшься легко, даже когда всё вокруг рушится? Как ты дышишь полной грудью, когда я едва могу вздохнуть? Почему с тобой это не бесит меня? Почему это… тянет меня наружу?" Тревизо становится ещё одной вехой в его возрождении. Луканис ни на мгновение не сомневался, что Рук выберет их город. И все же с холодным ужасом осознавал: он не смог бы пережить его разрушение. Не смог бы вынести ещё одну потерю. Он восхищался Нэв — её сдержанностью, достоинством, тем, как она вернулась, будто ничего не произошло. Понимал, что сам бы так не смог. И за это — за спасённые улицы, за неразрушенные стены, за людей, которых ему не пришлось оплакивать — он был бесконечно благодарен Руку. Луканис давно не доверял. Он научился жить так, как учила его Катарина — не полагаться ни на кого, кроме себя. Но Рук не требует доверия – он просто не даёт ему шанса держаться на расстоянии. Он не заставляет открываться – просто открывается сам. Он разговаривает с ним, рассказывает бессмысленные истории, шутит и тут же хохочет сам над собой, неизменно прикасаясь. Говорит так, будто они уже давно близки. Как будто Луканис никогда не был потерян. И Луканис начинает сам в это верить. Однажды он осознает, что с нетерпением ждёт их разговоров и встреч. Он осознает, что перестал реагировать на других так, как раньше. Перестал вымерять, насколько далеко он от остальных, насколько близко его подпускают. Но когда Рука рядом нет — это заметно. "Ты стал для меня точкой опоры, а я даже не заметил, когда это случилось." Луканис не говорит этого вслух. Но больше не отступает, когда Рук касается его. "Я не знаю. Но если бы я был другим человеком, если бы я был прежним... Наверное, я бы уже влюбился." ~ Словно в отместку за то, что он позволил себе отвернуться от неё, реальность бьёт Луканиса наотмашь. Рук пробуждает в нём не только старую любовь к кофе, но и давно забытую чувственность. Сизые вороньи перья на плечах, амулеты, поблескивающие на оголённой груди, плотная кожа и ткань, оплетающие тонкую талию. Луканис как-то попытался сказать, что в таком виде на поле боя выходят только самоуверенные идиоты. Рук тут же возмущённо втянул его в спарринг, требуя забрать слова обратно. Изящные увороты, небрежная вязь заклинаний, отточенные движения кинжала – Луканис выиграл ту схватку только благодаря своему опыту. Но когда сжал Рука в жестком захвате, когда ощутил жар его тела, напряженные мышцы, чужое дыхание слишком близко к своему… он не был уверен, что именно он вышел победителем. Он не сразу понимает, что его тело отзывается на прикосновения. Оно ощущается непривычным, словно Луканис долго жил в нём, как в чужом, и теперь наконец-то вернул его себе. И когда он проваливается в сон, от которого по-прежнему бежит, его мысли не о боли, не о прошлом — а о тепле. Во сне его касаются. Тяжелое тело накрывает сверху, горячие губы скользят по шее, руки уверенно, жадно двигаются по телу, будто давно изучили его. Рук жмется к нему, гибкий, как ивовая ветка, и бьет словами по нервам так же хлестко. Просит взять его, умоляет, жарко выдыхая на ухо, нетерпеливо подается бедрами. Луканис согласно шепчет в ответ, готовый на всё, и Рук обхватывает пальцами его плоть, так крепко и хорошо, что в глазах темнеет. Тело дрожит, растворяясь в удовольствии, которое он давно себе не позволял. Луканис не думает, не сопротивляется. Он принимает, вжимается в это тепло, впивается пальцами в чужие плечи, цепляется за них, забывается. Но потом чары сна развеиваются, и он понимает – что-то не так. Пальцы продолжают двигаться, плавно, уверенно, но не по его воле. Рывком Луканис просыпается. Пытается остановиться – и не может. Его собственная рука продолжает ласкать его. Уверенно. Настойчиво. Чуждо. Он не может дышать. — Почему ты не делал этого раньше? Голос раздаётся внутри черепа, скользит по мыслям, горячий, тягучий. Луканис хочет прекратить, но не может. Тело не слушается. Злость играет с ним, пробует, исследует новые эмоции, жадно, любопытно. — Интересно. Приятно. Горячо. Голос в его голове тёплый, довольный. Луканис всхлипывает, не столько от удовольствия, сколько от ужаса — он не принадлежит себе. Злость наслаждается его эмоциями, толкает его дальше, доводит до пика, испытывая, пробуя, разрывая его изнутри. Когда всё заканчивается, Луканис лежит неподвижно, сердце гулко отдаётся в висках. В следующие дни он не может это выбросить из головы. Он знает, что одержим. Никогда не забывал. Но теперь это стало другим. Теперь он остро чувствует, что значит не принадлежать себе. Демон не просто взял контроль — он зашёл глубже, далеко за границы его личности, его интимности, туда, где не должно было быть никого, кроме него самого. И Луканис не мог сделать ни-че-го. "Я не владею собой." Мысль сверлит череп, как зубило по камню. Он старается её не замечать, но она уже вбила первый клин, пустила корни, проросла вглубь. Всё, что он может — делать вид, что ничего не случилось. Говорить ровным голосом. Тренироваться. Готовить. Разговаривать. Варить кофе. Не спать. "Я не могу позволить ему снова взять контроль." Но он чувствует Злость сильнее, чем раньше. Демон не нарушает границ. Он не заполняет мысли словами, не шепчет что-то на ухо, не провоцирует. Но он здесь. Он наблюдает. "Тебе понравилось?" — спрашивает он однажды, когда Луканис в тишине натягивает перчатки, готовясь к бою. Луканис стискивает зубы так сильно, что в челюсти что-то хрустит. "Нет." Злость не смеётся. Не издевается, не давит, не угрожает. Но его молчание — довольное. "Врёшь." Луканис замерзает внутри. Страх скользит под рёбрами, липкий, отравленный. Не за себя — за Рука. Луканис не знает, что именно распробовал для себя демон — физические ощущения или горячий образ молодого Ворона. Но он не позволит этому повториться. Рук замечает перемены, чувствует, что Луканис стал резче, сдержаннее, холоднее. Он не спрашивает, но Луканис видит, что он думает об этом. Он всё так же касается его мимоходом. Всё так же скользит взглядом по его лицу. Всё так же постоянно рядом. Но теперь Луканис ощущает это по-другому — и это сводит его с ума. В очередной раз, когда Луканис снова отстраняется от прикосновения слишком резко, Рук останавливается. Смотрит пристально. — Что-то изменилось? — спрашивает он ровно. Луканис не моргает. — Ничего. Рук не сводит с него глаз. Прищуривается. Молчит. И в этот момент Луканис чувствует, как Злость внутри усмехается. "Он прав. Что-то изменилось. Ты изменился." Луканис сжимает зубы, отрицая эти мысли. Теперь он не просто избегает близости. Теперь он убеждает себя, что её не хочет. Потому что если он позволит себе это снова… Он не уверен, что сможет понять, где заканчивается он и начинается демон. Они по-прежнему говорят. По-прежнему тренируются. По-прежнему притворяются, что ничего не происходит. Но теперь в их диалогах есть тишина, в движениях — что-то неуловимо сдержанное. Рук не давит. Но он смотрит. "Ты что-то скрываешь", — Луканис чувствует это в его взгляде. И понимает — долго он этого не скроет. В этом напряжении, в этой опасной точке невозврата, их настигает осада Вейсхаупта. И после этого уже нет шансов держаться дальше. В Вейсхаупте он все делает правильно — рассчитывает удары, движется так, как привык, контролирует каждое движение. Но когда его кинжал наконец доходит до цели, он ошибается. Гилланайн — богиня, но убить её было возможно. И всё же он промахнулся. Он должен был быть лучше. Но он не в ладах с самим собой. По возвращению на Маяк он разбит. Бессонные ночи, досадные проколы в бою, гул в голове, чувство, что он разваливается на части. Всё, что случилось в Вейсхаупте, всё ещё на его коже. В плечах — гул от столкновения с древней эльфийской силой. В руках — ощущение пустоты там, где должно было быть сопротивление. В голове — "нужно было попасть, нужно было ударить правильно, нужно было быть лучше." "Я больше не точен." "Я больше не я." Он срывает перчатки, откидывает в сторону оружие, но от собственной ярости не избавиться так просто. Рук врывается без стука, без предупреждения. Луканис не хочет видеть его — но Рук не даёт ему выбора. Просто садится перед ним, хватает его руки. И прежде чем Луканис успевает убрать их, прижимает к губам. Он смотрит. Глаза магически мерцают, жаркие, внимательные, в них нет ни капли страха. — Никто бы не смог убить её, — шепчет он мягко. — Она буквально была как чертово облако. Луканис хочет сказать, что это не оправдание. Что не имеет значения, богиня она или нет, он должен был попасть. Но он не может говорить. Рук слишком близко. И всё рушится. Они касаются друг друга. Когда? Как? Кто сделал первый шаг? Неважно. Рук рядом, отзывчивый, желанный, горячий, как огонь. Луканис сгорает в нем. Пальцы скользят по чужой коже, цепляются за напряженные предплечья, ласкают ключицы. Рук выдыхает, дрожит, запрокидывает голову, и Луканис теряет себя. Чёрт. Чёрт. — Ты… — Рук запинается, голос у него хриплый, сорванный. — Если ты… Луканис не даёт договорить. Обхватывает его шею, наклоняется, проводит языком по кадыку, вжимается носом в одуряюще пахнущую ямку за ухом. Рук плавится, прижимается ближе, дышит ему в губы. — Луканис, пожалуйста, — шёпот горячий, прерывистый, полный чистого, неразбавленного желания. — Я хочу тебя. Луканис уже готов дать ему всё, что он попросит, кинуть себя к его ногам, преклонить колени — и плевать на заветы Катарины. И в этот момент удовлетворённое, гортанное урчание эхом прокатывается по каморке, и оно только в его голове. Оцепенение сковывает тело, вонзая иглы холода в разгорячённую кожу. Рук сразу чувствует перемену. Его руки ловят Луканиса, не отпускают, сжимают крепче.    — Нет, — почти отчаянно стонет он. — Не смей уходить. Он осыпает мелкими, жалящими поцелуями его щеки, подбородок, нос, обнимает лицо ладонями — и его пальцы обжигают холодом волнения. — Я не боюсь, Луканис. Луканис дрожит. Он почти позволяет себе верить этому. Но вместе с этим он ощущает его — Злость, вплетённого в их дыхание. В их тепло. В их прикосновения.    Ты никогда не будешь один.    — Ты не понимаешь... — Я все понимаю. Его шепот – как искушение. Его слова – как самый сладкий яд, который он готов принять из его рук. Он сам как демон – желания, страсти, любви. — Я одержим, Рук. — Я знаю! Мне все равно, слышишь? Я не боюсь ни тебя, ни Злость, ни того, что ты себе надумал! Луканис, пожалуйста... Его голос срывается, не в силах продолжать. Рук отчаянно тянется ближе, обхватывает ладонями шею, ищет его губы, и Луканис почти — почти! — позволяет. Но вместо этого прижимается губами ко лбу — сильно, горячо, прерывисто. — Я не могу. Прости. И отталкивает. Рук ловит его за руку, но Луканис уже исчезает. Тень принимает его, как старого друга. А за спиной — тяжёлая недосказанность и горькое, жгучее разочарование. ~ Избегать Рука — стыдно. Но Луканис не знает, как поступить иначе. Он становится сдержанным — хотя куда уж больше. Держит дистанцию. Уходит раньше, чем Рук успевает его догнать. Не отвечает на прикосновения. Не смотрит в глаза. "Рано или поздно он поймёт." "Рано или поздно он отстанет." Но Рук не из тех, кто отступает первым. Он ничего не говорит, но Луканис чувствует, что тот его видит насквозь. Видит, как он бежит — от себя, от Злости, от всего, что может сделать его уязвимым. И это задевает. Рук злится, даже не пытается скрывать это. Ведет себя холодно, дерзко, почти стервозно. И в этом он честнее, чем Луканис, который делает вид, что ничего не произошло. Рук больше не касается его. Не ищет его взгляд. Не навязывает своё присутствие. И Луканису, казалось бы, стоит радоваться. Он добился своего. Но ему это не нравится. Не нравится, как Рук щедро раздаёт свою заботу и тепло всем, кроме него. И что-то внутри щемит. Он понимает, что скучает. Всего несколько дней прошло, а он скучает до грызущей пустоты внутри. Той самой, которую Рук, оказывается, закрывал собой. "Ты сам этого хотел." Рук ловит его после ужина, когда остальные уже разошлись. Серые глаза холодные, непроницаемые. Луканис замирает. Чувствует, как внутри всё связывается в тугой узел. — Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Луканис хочет сказать "да". Но молчит. Рук склоняет голову, изучая его, как хищник, выжидающий момент для удара. — Если я ничего не значу для тебя — скажи. Тишина жжет их обоих. Рук не уходит. Ждет ответа. Луканис чувствует тепло его тела, слышит дыхание, и внутри у него всё рушится. — Рук… — Ты не скажешь. И он прав. Луканис не может этого сказать. Но он ещё не готов признать, что хочет его рядом. Поэтому он делает единственное, что может — уходит. И на этот раз Рук не останавливает его. Мир вокруг рушится, но Луканис этого не замечает. Раньше он всегда чувствовал опасность первым — тонко, интуитивно, кожей. Вино, отравленное всего одной каплей яда. Лезвие, спрятанное под улыбкой. Ложь, затаившуюся между словами. Сейчас он не чувствует ничего. Всё, что заполняет его разум — Рук. Одержимость. Тихая, изматывающая, разъедающая его изнутри. И в этот раз демон ни при чем. Луканис никогда не позволял себе такой слабости. Никогда не думал, что будет цепляться за чьё-то присутствие, искать взгляд, замечать каждую деталь: как тот нетерпеливо поправляет волосы, как сжимает губы, когда злится, как напрягаются мышцы на шее, когда он пытается не сказать что-то лишнее. Рук больше не смотрит на него. И это сводит Луканиса с ума. Он не замечает ни времени, ни пространства. Только пустоту, которая снова разрастается внутри. Но он все еще не один в своей голове. Демон наблюдает. Он рядом, когда новость от Виаго пронзает его, как кинжал под рёбра. Катарина жива? Это невозможно. Это… Злость скользит в его сознание, пока Луканис ослаблен. Тёплой волной, уверенно. Не насильно — осторожно. "Ты не справишься один." Демон не хочет причинять ему боль. Не хочет отбирать контроль. Он просто хочет защитить. "Дай мне говорить." "Дай мне просить." И прежде чем Луканис успевает осознать, его голос уже звучит, но это не его голос. — Рук. Помоги нам. ~ Место знакомое — голые серые стены, холодный каменный пол, мутные блики воды. Ничего лишнего. Ничего живого. Пустота — как отражение его самого. Вдалеке слышится звон разбитого стекла, шум открывающихся дверей. Реальность вокруг дрожит, рушится, осыпается в прах. И, странное дело, дышать становится легче. Он стоит перед дверями. Знает, кого увидит. Звон последних разбитых замков оглушителен. Рук входит, распахивая дверь с ноги, упрямый, с поджатыми губами, но с такой тоской в глазах, что у Луканиса все сжимается в груди. Он не говорит ни слова. Просто подходит — и обнимает. Мягко, но крепко. — Ох, Луканис… — шепчет он, пряча лицо у него на плече, — как же крепко ты себя запер. Луканис стоит, напряженный, боясь разрушить этот момент. — Пойдем со мной, — просит Рук. Он качает головой. — Здесь безопасно. — Безопасно? — Рук горько усмехается. — Чушь. Ты просто не знаешь, как жить дальше. Луканис молчит. Рук вздыхает тяжело, но продолжает. Говорит, каким видит его. Как восхищается. Как верит. Верит, что он справится. Верит, даже когда сам Луканис не может. Он напоминает ему… Он уже проходил это. Он уже собирал себя по кусочкам после тюрьмы. Он уже выстраивал себя заново, несмотря на Зару, несмотря на демона, несмотря ни на что. Он уже был на этом пути. — Я не оставлю тебя, — упрямо говорит Рук. И Луканис тоже верит. Он был рядом с первого дня. Был с ним, когда Луканис тонул в своих потерях, когда улыбался через силу, когда упрямо пытался казаться нормальным. Рук терпеливо собирал его по осколкам обратно. Как он мог этого не заметить? Он никогда не был один. Луканис закрывает глаза. Прислушивается. К себе. К нему. К тому, кого столько времени называл чужим. Злость не двигается. Но ждёт. Смотрит пристально, спокойно. Луканис чувствует, что демон согласен. Чувствует, что ничего не изменится, если он примет его. Было ли это ловушкой? Может быть. Но мог ли он позволить себе поверить, что это не так?.. Он хочет узнать. Злость чутко реагирует на его мысли. Улыбается. Впервые без вызова, без насмешки — только принятие. И внезапная мысль остро жалит Луканиса. Рук замечает это, проницательный, как никогда. — Дай угадаю, — усмехается он. — Боишься, что третий — лишний? Он смеется легко, шагает в сторону и, прежде чем Луканис успевает возразить, тянет к себе Злость — и коротко целует. Злость не сопротивляется, не отвечает, не пользуется моментом, но Луканис чувствует: ему нравится. Луканис чувствует: если бы демон хотел навредить — сделал бы это давно. Луканис смотрит на Рука с немым укором — что за невозможный человек. Рук довольно щурится и прижимается к нему ближе. — Что? — нагло спрашивает он. — Целовать одержимого — значит, целовать и его демона тоже. Луканис смеется с ним, чувствует, как бесконечный страх, наконец, отпускает его. Он делает шаг вперед — в сторону Рука, в сторону Злости. В сторону себя. Расслабляет плечи, отпускает воздух, застывший в легких. Усмехается пришедшей в голову мысли. Рук смотрит на него вопросительно. — Кажется, — хрипло шутит Луканис, — Злость украл наш первый поцелуй. ~ — Вы уверены, что у вас всё в порядке? — Тейя смотрит на них обеспокоенно. Голос пробивает тишину, обрывает что-то важное, но не разрушает. — Стояли тут столбом, пялились друг на друга, — добавляет она, скрестив руки на груди. Луканис медленно моргает, возвращаясь в сознание. В реальность. Он слышит гул таверны, чужие разговоры, мягкий шелест ткани, когда Рук чуть смещает вес с одной ноги на другую. — Долго? — спрашивает он. — Достаточно, чтобы выглядело странно, — усмехается Тейя. "Странно?" Луканис поворачивает голову, почти машинально — и замирает. Рук смотрит на него. Смешинки пляшут в его глазах, а на губах — нежная улыбка. Такая живая. Такая настоящая. И это всё — для него. Луканис чувствует, как что-то в груди сжимается, переворачивается, захлёстывает с головой. — Луканис? — улыбается Рук, чуть склонив голову набок. В голосе — откровенное поддразнивание. — У нас всё в порядке? Луканис не отвечает сразу. В глазах Рука — целый мир. Мир, который был рядом с самого начала, в который он не решался войти. До этого момента. Злость урчит за рёбрами, одобрительно, удовлетворённо. Так, словно тоже ждал. Луканис больше ни на мгновение не хочет оставаться в стороне. — Да, — отвечает он, и это самая простая правда в его жизни. — У нас всё в порядке. Он тянет Рука ближе, ловит за край его плаща, вплетает пальцы в волосы, впервые позволяя себе чувствовать. Рук замирает на секунду – может, из-за удивления, может, потому что ждал этого дольше, чем готов признать. И тут же подается навстречу. Виаго за спиной раздражённо шипит, Тейя одновременно пытается успокоить его и ничего не пропустить, зеваки за столами громко присвистывают, но Луканис уже не слушает. Он чувствует, как тепло ладоней скользит по спине, как чужое дыхание цепляет кожу, как губы встречаются – без спешки, уверенно. Это не ошибка и не слабость. Это честный выбор. Рук улыбается в поцелуй, держит его крепко, как будто боится, что Луканис передумает. Но он не передумает. Злость не вмешивается. Греет изнутри как ещё одна часть его самого. И Луканис больше не бежит. Он просто целует Рука и понимает – теперь он по-настоящему живой.