What the Flowers Never Said | О чём никогда не говорили цветы

К понедельнику цветы завяли. Их подарил Рон — автоматический поступок на третью годовщину, которая была будто бы вечность назад. Неужто прошла всего неделя? Лепестки некогда нежного лавандового оттенка потускнели до невзрачного коричневого, их края загнулись внутрь, словно пытаясь защитить крохи оставшихся жизненных сил. Гермиона отрешённо смотрела на них. Следовало бы сосредоточиться на документах, но увядающие на её столе цветы не позволяли их проигнорировать. Было унылое утро понедельника в Министерстве магии. Гул отдалённых разговоров, шелест пергамента, ритмичное постукивание пера — всё это служило Гермионе фоновым шумом. Голову, как и на протяжении многих недель, занимало другое. Всё те же споры. Та же тишина по вечерам. Цветы, когда-то яркие и полные надежд, чахли, а вместе с ними, похоже, и отношения с Роном. Грейнджер вздохнула, рассеянно потянулась к следующей папке, но мыслями всё ещё витала в последних нескольких месяцах. Страсть давно угасла. Шутки Рона больше не смешили так, как раньше. Разговоры стали натянутыми: слова давались с трудом, а в каждом жесте сквозило разочарование. — А эти вполне соответствуют погоде на улице, — раздался рядом с ней голос. Гермиона испуганно подняла глаза и увидела Драко Малфоя, опирающегося на край её стола. Его привычный пронзительный взгляд скользнул по цветам, а на губах заиграла кривая улыбка. Грейнджер прищурилась, ощетинившись от неуместного комментария, но ничего не ответила. Драко всегда был наблюдательным, и порой эта черта воспринималась как вторжение в чужую жизнь. Но в том, как он подмечал вещи, которые другие могли бы упустить из виду, было что-то такое, что заставило Гермиону призадуматься. — Не очень-то... весёлое начало недели, — как бы уточняя, добавил он спокойным, но более проникновенным, чем ожидала Гермиона, тоном. Она ничего не сказала в ответ, лишь проследила за тем, как он выпрямился и, шелестя мантией, отошёл на пару шагов к своему столу. Когда стул скрипнул и Малфой начал рабочий день, Гермиона вновь посмотрела на цветы. Она не могла не задуматься, что, возможно, Драко прав.

***

Шаги Гермионы эхом прокатились по коридору, когда она вошла в квартиру тем же вечером. На плечи давила тяжесть очередного затянувшегося в Министерстве дня. Она и на часы толком не взглянула, когда покидала кабинет. Вновь задержалась дольше обычного. Кипа отчётов на столе не особо уменьшилась, цветы тоже не ожили чудесным образом. Они отвлекали её весь день, словно издеваясь, как будто мало было той боли, что она испытывала при мысли об отношениях с Роном в последнее время. Гермиона бросила сумку на стул у двери и прошла в гостиную, где Рон сидел развалившись на диване и смотрел матч по квиддичу по волшебному телевизору. По его позе, по сжатым челюстям было понятно, что он заметил её запоздалое возвращение. — Тяжёлый день? — не отрываясь от экрана, спросил он слишком безразлично, как показалось Гермионе. — Можно и так сказать, — ответила она. Слова прозвучали чуть резче, чем хотелось. Грейнджер прикусила губу, но в груди снова пробуждалось разочарование — привычное чувство, что она не справляется. Она прошла на кухню и не удивилась, обнаружив наверху переполненного мусорного ведра пустую упаковку из-под заказанной навынос еды. — Ты опять заказал еду? — крикнула она в другую комнату. Она не ожидала, что Рон отзовётся. В тот же момент по телевизору раздались радостные возгласы болельщиков со стадиона и вопль самого Рона. Когда он зашёл на кухню, на его лице читалось довольное выражение, но Гермиона прекрасно понимала, что это не потому, что он был особенно рад её видеть. — Ты опять заказал еду? — ещё раз спросила она, выдавливая из себя улыбку и сдерживая разочарование и грусть. Рон провёл рукой по волосам и перестал ухмыляться, как будто только сейчас заметил присутствие Гермионы. — Что? А, да. Не был уверен, что ты захочешь, поэтому взял только себе. Подумал, ты что-нибудь состряпаешь, как вернёшься домой, — пояснил он. — Ну разумеется, — огрызнулась Гермиона. Ей было ещё что сказать, но какой в этом смысл? — Ты поздно вернулась, — пробормотал он, хотя в его тоне не слышалось и капли беспокойства, на которое Гермиона надеялась. — Я знаю, Рон, — вздохнула она, захлопывая пустой холодильник с большей, чем нужно, силой. — Я не могла уйти. Он тут же отреагировал, выпалив со злобой: — Не могла уйти. Ты никогда не можешь, Гермиона. Ты всегда работаешь допоздна. До шести, семи, до половины восьмого на прошлой неделе! Грейнджер замерла. Сказанное задело её больше, чем она хотела признать. Она слышала подобное и раньше, каждый раз, когда задерживалась в офисе или работала сверхурочно, чтобы уложиться в сроки. Но, услышав такое снова, да ещё и с нарастающей ноткой недовольства в голосе Рона, она покраснела. — Может, не будем, Рональд? — она издала сердитый вздох, который не помог унять раздражение. — Каждый вечер у нас один и тот же разговор. Может, хоть раз пропустим его и продолжим так, будто он уже состоялся? Рон помрачнел, приосанился, а лицо его скривилось от раздражения. — Может, нам и не пришлось бы продолжать этот разговор, если бы ты хоть раз пришла домой вовремя! Ты вообще заметила, что мы уже несколько недель не ужинаем вместе? Всегда лишь Министерство то, Министерство сё. Отчёты. Сроки. Ничего не меняется. Это просто работа, Гермиона. Гермиона почувствовала, как участился пульс, а живот скрутило. Едкие слова оказались слишком знакомыми, слишком меткими. Она открыла рот, чтобы ответить, но замешкалась и, проглотив слова, грозившие вырваться наружу, на мгновение отвела взгляд. Когда она обернулась, Рон больше на неё не смотрел. Пустыми глазами он уставился в окно. Что-то внутри неё щёлкнуло. — Это не просто работа, Рон. Это моя карьера. Моя мечта. Важная работа. Значимая. Мне нравится, чем я занимаюсь. Это… — «самое лучшее, что есть в моей жизни сейчас», — чуть было не сказала она, но не сказала. Она устало провела рукой по лицу, снимая напряжение. — Может, если бы у меня была причина приходить домой вовремя, было бы легче так поступать. Возможно, ты и не замечал, но я точно подметила, что ты ни разу не подумал заказать что-нибудь поесть к моему приходу. Ни разу не выключил телевизор и даже не повернул голову, чтобы поприветствовать меня. Мы едим молча. Сидим рядом друг с другом в тишине. Не к чему тут возвращаться домой, правда? Он таращился на неё, слегка приоткрыв рот, как будто не мог осмыслить озвученные слова. Лицо Рона ожесточилось, и он скрестил на груди руки. — Это несправедливо, Гермиона. Ты думаешь, мне легко сидеть здесь и ждать тебя каждый вечер? Я понятия не имею, во сколько ты придёшь домой и придёшь ли вообще! Я пытаюсь дать тебе пространство... — Пространство? — вклинилась она, повышая голос. — Мне не нужно пространство, Рон. Мне нужен партнёр. Кто-то, кто пойдёт мне навстречу. Кто-то, кто будет достаточно внимателен и заметит, когда мне трудно, или спросит, как прошёл мой день. Я не могу делать всё, Рон. Не могу тащить нас обоих. Его лицо покраснело от раздражения и стыда. — Я стараюсь, Гермиона! Я не идеален, но я делаю всё, что в моих силах. Она горько рассмеялась, удивив даже себя. — Всё, что в твоих силах? Рон, в твоих силах коробки из-под заказанной еды, громоздящиеся на столе, и квиддичные матчи каждый вечер. Это не отношения. Это два человека, живущие в одной квартире. Рон сделал шаг назад, стиснув челюсти, словно хотел что-то сказать, но слова не находились. Воздух в комнате казался тяжелее, чем когда-либо, а тишина — громче ругани. — Ладно, — наконец пробормотал он низким и напряжённым голосом. — Если ты так считаешь, то, пожалуй, нам стоит перестать притворяться теми, кем мы не являемся. Гермиона застыла, словно произнесённое пронзило её насквозь. — Может, и стоит, — сказала она едва слышно, чуть ли не шёпотом. Отвернувшись, она смахнула набежавшие слёзы и занялась пустой упаковкой из-под еды. Какое-то мгновение Рон оставался на кухне, словно раздумывая, нужно ли озвучить что-то ещё, но в конце концов ничего не добавил. За звуком его шагов в направлении гостиной вновь последовало тихое гудение телевизора. Гермиона стояла, опираясь на столешницу, и пялилась на поцарапанную поверхность. В груди щемило, в душе по-прежнему кипело разочарование, но под ним скрывалось нечто худшее — беспросветная грусть, которую Грейнджер не знала, как побороть. Воцарилась тишина.

***

Был вторник. Дождь, терзавший Лондон накануне, не утихал. Гермиона зашла в Министерство, чувствуя себя так же удручённо, и в голове у неё всё ещё крутился разговор, состоявшийся прошлым вечером. Она практически не спала, поскольку её изматывали собственные мысли. Рон так и не лёг к ней в постель. Когда в два часа ночи она на цыпочках прокралась в гостиную под предлогом того, что ей нужно в туалет, он лежал на своём обычном месте на диване, положив под голову руку. Телевизор так и остался включённым. Сев за стол, Гермиона посмотрела на подаренные Роном увядшие цветы: их лепестки стали ещё более пожухлыми и коричневыми. Она больше не могла терпеть их вид. Вздохнув, она взяла вазу и выбросила цветы в мусорную корзину. Когда она села обратно, голый стол показался ей физическим воплощением всего того, что она откладывала в сторону. На мгновение она уставилась на пустую вазу, чувствуя, как что-то зашевелилось в груди, а затем пробили часы. Если она не поторопится, то опоздает на встречу. Гермиона порылась в стопке папок, отыскивая нужную. Она нашла необходимую и, повернувшись к лифтам, чуть не подскочила от испуга. — Самое время, Грейнджер, — раздался уверенный голос Малфоя. Она и не заметила, как он оказался возле её стола. Ждал, по всей видимости. — Ты никогда не дожидался меня прежде, Малфой. Разве ты обычно не приходишь пораньше на эти совещания? И что будешь делать, если твоё место у тележки с чаем будет занято? — она попыталась придать тону лёгкость и беззаботность, пошутить, но вышло не очень убедительно. Он пожал плечами и протянул ей папку с материалами, которые, как она поняла, составили его вклад в сегодняшнее собрание. Направился к двери, ведущей из их кабинок на основную часть этажа. Естественно, дверь он для неё придержал. — Ты наконец избавилась от цветов? — его тон прозвучал почти непринуждённо, хотя в глазах читалось что-то похожее на любопытство. Гермиона скованно кивнула, подавляя нахлынувшую при мысли о них грусть. — Они завяли. Драко перевёл на неё взгляд, и выражение его лица смягчилось, хотя он и не показался полностью удивлённым. — Ну, как вариант.

***

Когда Гермиона добиралась до Министерства в среду, тучи по-прежнему выглядели тёмными и мрачными, но, по крайней мере, она не промокла. Решив провести день продуктивно, она с новообретённой мотивацией погрузилась в отчёты и данные. До обеда она даже не обратила внимания на предмет на своём столе, как вдруг сквозь дымку её мыслей пробился голос Драко. — Грейнджер, не хочу тебя пугать, — как всегда, безэмоционально обратился к ней Малфой, — но мне кажется, в твоей вазе завелись призраки. Гермиона нахмурилась и наконец подняла на него глаза. — Призраки? — Не пойми меня неправильно, я сторонник эффектных выходок, но это, — он показал на вазу, — как-то чересчур. Особенно для среды. Гермиона закатила глаза, но на губах появилось что-то вроде улыбки. — К чему ты клонишь, Малфой? — Ни к чему, — он пожал плечами в точности так, как уже миллион раз делал в её присутствии, — хорошо, что ты их выкинула, правда. Они навевали тоску. Но теперь это... — он снова указал на вазу, — это ещё хуже. Каждый раз проходя мимо, ты практически пялишься на неё. — Не пялюсь я на неё, — сказала Гермиона, несколько защищаясь. — Я просто... размышляю. Явно не убеждённый, Драко вскинул бровь. — Ну да. Думаешь о том, что предпочла бы быть где угодно, только не здесь? Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но не смогла собраться с духом. — Это всего лишь ваза, Малфой. — Правда? — под её пронзительным взглядом он поднял руки вверх в знак капитуляции, а его голос прозвучал легко и игриво, несмотря на странную тяжесть разговора. — Если честно, Грейнджер, я просто хочу сказать, что вряд ли это всего лишь ваза. Тебя будто преследует призрак этих чёртовых цветов. Ты и десяти минут не можешь продержаться, чтобы не испепелить взглядом то место, где они когда-то стояли. Она закатила глаза и вопреки своей воле издала смешок. — Ты очень наблюдательный. Он усмехнулся, непринуждённо опёршись о край её стола. — Это моя работа. Но если серьёзно, нельзя оставлять вазу надолго в таком виде — пустую и удручающую. Она словно наглядная метафора несчастья. Гермиона устало рассмеялась. — В таком случае, мне очень подходит. Драко притих и какое-то время пристально изучал её. Но прежде чем Гермиона успела взять себя в руки и забрать обратно слова, которые не собиралась произносить, Малфой потянулся к мантии и достал жёлтый нарцисс с длинным и крепким стеблем и нежными лепестками. С его лица исчезли все признаки прежнего игривого настроения, он покрутил цветок в руках и аккуратно поставил в вазу. — Вот так, — сказал он, отойдя назад. — Теперь не так трагично. Гермиона моргнула. Она уставилась на цветок, простая красота которого резко выделялась на фоне пустоты, так долго занимавшей её мысли. В груди защемило от непонятного чувства. Она не вполне осознавала, почему это так на неё подействовало, но обнаружила, что улыбается — искренней, пусть и слабой, улыбкой. Грейнджер не знала, что ответить, но тепло от данного поступка — такого незначительного, но такого предусмотрительного — тронуло что-то внутри неё. Впервые за многие месяцы она ощутила, как в душе что-то шевельнулось. Она посмотрела на Драко: выражение его лица было нечитаемым, но в глазах плескалось нечто доброе. Нечто, казавшееся вспышкой света в очень тёмном месте. — Спасибо, — тихо прошептала Гермиона, не зная, что ещё сказать. — Не благодари меня пока, — с ухмылкой заметил Малфой, собираясь уходить. — Завтра я могу заявиться с чем-нибудь похуже. Например, с гвоздиками. — Там и были гвоздики, — не задумываясь, ответила она. — Раньше. Драко радушно хихикнул. Слышала ли Гермиона прежде этот звук? — Я знаю, Грейнджер. Если бы это был мой стол, я бы сразу выкинул их в мусорку. Она тихонько засмеялась, расслабившись от привычного малфоевского высокомерия, и прикусила губу, глядя ему вслед. Впервые за несколько дней давящий на грудь груз не казался таким уж тяжёлым.

***

В четверг поздно вечером Гермиона сидела за столом, когда большинство коллег уже ушли домой и гул министерской деятельности затих. Одинокий нарцисс, поставленный Драко в вазу накануне, выделялся на фоне стерильной обстановки рабочего места. Грейнджер рассеянно поглядывала на него во время своих занятий, и его яркий жёлтый цвет то и дело бросался в глаза — небольшое, но постоянное напоминание о том, что на неё кто-то обратил внимание в непривычной для неё манере. Ранее днём Драко прошёл мимо её стола и вскользь заметил, что она «тычет пером в пергамент так, будто тот должен ей денег». Гермиона невольно рассмеялась — звук оказался совершенно непривычным для собственных ушей. Не в первый раз Малфою удалось вывести её из затянувшихся раздумий, и она поняла, что ждёт подобных мимолётных мгновений больше, чем хотела бы признать.

***

Тем же вечером обстановка дома была как никогда напряжённой. Войдя в квартиру, Гермиона обнаружила Рона там же, где и оставила: на диване, в окружении бутылок со сливочным пивом, с новой упаковкой еды навынос и кучей белья, лежащей в углу со вторника. — Привет, — поздоровалась она, поставив сумку на пол. Рон едва оторвал взгляд от тарелки с картошкой фри. — Снова трудный день? — Да, — ответила Гермиона, хотя усталость, прозвучавшая в её тоне, не поддавалась сомнению. Она начала убирать со стола пустые коробки, но спустя пару секунд остановилась. — Ты мог бы хоть немного прибраться, знаешь ли. Рон поднял голову и нахмурился. — Я был занят. — Чем? — спросила Гермиона резче, чем намеревалась. — Смотрел топовые моменты квиддичных матчей? Сидел здесь, пока квартира выглядит вот так? — Не начинай, Гермиона, — возразил Рон, отставляя тарелку. — Тебя всё равно здесь никогда не бывает, поэтому какой в этом смысл? Ты не вправе приходить домой и читать мне нотации. Гермиона ошарашенно посмотрела на него, закипая от негодования. — Я не твоя мать, Рональд. Убирать за тобой — не моя работа. Быть может, если бы возвращение домой не казалось такой каторгой. Быть может, если бы находилось чему радоваться. Но это? Почему я должна хотеть возвращаться домой в это? — она указала на беспорядок в комнате, его квиддичные плакаты на стене и журналы, небрежно брошенные поверх её аккуратно разложенных любимых книг. — Это не отношения, Рон. Это просто сожительство. Рон открыл рот, чтобы возразить, но осёкся, выражение его лица изменилось на защитное и обиженное. — То есть теперь это моя вина? Гермиона вздохнула, проведя рукой по волосам. — Я не утверждаю, что ты во всём виноват, но я не могу быть единственной, кто пытается, Рон. Я устала возвращаться домой к этому. К... ничему. После этого они почти не разговаривали. Тишина в квартире в ту ночь казалась холоднее, чем обычно, и Гермиона поймала себя на том, что лежит без сна, таращась в потолок и удивляясь, когда пропасть между ней и Роном стала такой огромной.

***

Следующим утром в Министерстве Драко подошёл к её столу со свойственной ему самоуверенностью, но при виде вазы в его взгляде промелькнуло что-то более нежное. — Всё ещё держишься за нарцисс, Грейнджер? — спросил он, прислонившись к краю её кабинки. Гермиона посмотрела на цветок, потом на него. — Он радует. Добавляет яркости. Драко ухмыльнулся, хотя в его ухмылке не было обычной язвительности. — Можно считать это началом. Твоему столу не помешала бы серьёзная помощь. Такое впечатление, что ты живёшь на кладбище бумаг. Гермиона закатила глаза, но тем не менее улыбнулась: — Я была занята. — Ты упоминала, — ответил Драко. Наступила пауза, а затем он почти нерешительно добавил: — Знаешь, если продолжать жечь свечу с двух концов, то в итоге останется только воск. — Это что, какая-то слизеринская мудрость? — Просто наблюдение, — подметил он, пожав плечами. — Ты и так мечешься за сничтем, Грейнджер. Может, пусть квоффлом займётся кто-то другой, а? Гермиона не знала, что на это сказать, поэтому просто кивнула, а её взгляд упал на маргаритку, как только Драко отошёл.

***

В вазе появился ещё один цветок — на этот раз бледно-лиловый гиацинт. Драко никак не прокомментировал это, но Гермиона заметила, что он наблюдал за её реакцией из другого конца кабинета. Когда её губы тронула лёгкая улыбка, он выглядел почти довольным. Их беседы становились всё более частыми и постепенно начали выходить за рамки работы. Драко рассказал об одержимости его матери своей оранжереей, что как-то привело к спору о правильном способе заваривания чая. Гермиона смеялась так, как не смеялась давно. Однажды днём Малфой появился у её стола с чашкой чая, от которой шёл пар. — Подумал, тебе это не помешает, — непринуждённо сказал он, ставя чашку рядом с ней. Гермиона вскинула бровь. — Что это? Пытаешься меня умаслить? — Не льсти себе, — усмехнулся он. — Я просто не мог больше терпеть твои жалобы на министерский кофе. Вопреки собственным ожиданиям, Гермиона захихикала. Потягивая чай, она снова перевела взгляд на вазу. Каждый цветок будто нёс в себе некое послание — невысказанное, но вполне очевидное. Они были не просто жестом, а способом заявить: «Я тебя вижу. И мне не всё равно».

***

Дома ситуация становилась всё хуже, а отношения с Роном — холоднее. Гермиона даже не предполагала, что такое возможно. Они меньше разговаривали, а когда всё-таки начинали, то переходили на резкий тон и обвинения. Гермиона понимала, что всё рушится, но часть её души по-прежнему цеплялась за надежду, что их с Роном можно спасти. Однако всякий раз, когда она задумывалась о будущем, оно больше походило на обязательство, чем на партнёрство. Однажды вечером, сидя в одиночестве за кухонным столом, она поймала себя на мысли о Драко. О его остроумии, неожиданной доброте, о том, как он будто понимал её так, как никогда не понимал Рон. Такие рассуждения были опасны, но она не могла перестать задаваться вопросом: когда его внимание стало для неё таким желанным? На следующий день, придя на работу, она обнаружила, что её ждёт новый цветок. На этот раз — ярко-красный тюльпан. Сердце Гермионы сжалось от чувства вины и чего-то ещё. Возможно, надежды. Впервые она позволила себе поверить, что, возможно, перемен не стоит бояться.

***

Ссора с Роном не была запланированной. Впервые за несколько недель Гермиона пришла домой пораньше, решив попытаться преодолеть растущую между ними пропасть. По пути домой она даже заскочила в пекарню и купила его любимый пирог с патокой, надеясь, что этот маленький жест зажжёт хоть что-то, хоть какую-то искру. Однако её оптимизм быстро угас. Рон валялся на диване, на его животе лежал начатый пакет чипсов, а в углу красовалась кипа белья, которую она несколько дней назад попросила его разобрать. — Привет, — поздоровалась она, поставив пирог на стол. Рон хрюкнул в ответ, не отрываясь от телевизора. Гермиона сжала челюсти. Она стояла так с минуту, ожидая, что он обратит на неё внимание, скажет что-нибудь — что угодно. Когда он этого не сделал, она заговорила: — Я вернулась сегодня пораньше. — Рад за тебя, — буркнул Рон с полным ртом чипсов. — И это всё, что ты скажешь? — спросила она со смесью разочарования и обиды в дрожащем голосе. Рон наконец посмотрел на неё и нахмурил брови. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Гермиона? Ты всегда на работе. Какая разница, дома ты сейчас или нет? Гермиона вытаращилась на него: слова ударили сильнее, чем она ожидала. — Разница есть, потому что я пытаюсь, Рон. Пытаюсь всё исправить. — Что исправить? — огрызнулся он, усаживаясь. — Здесь ты — та, кого никогда нет. Ты — та, кто ставит работу выше всего остального. Не переводи стрелки на меня. — Не смей, — огрызнулась Гермиона, повышая голос. — Я работаю допоздна, потому что мне приходится разгребать завалы за остальными — не только в офисе, но и дома! Ты хоть представляешь, как много я делаю, Рон? Я пыталась поговорить с тобой, наладить отношения, но ты не слушаешь. Даже не пробуешь. Ты просто... сидишь здесь. Рон покраснел — то ли от гнева, то ли от стыда — она не могла определить. — Это несправедливо. — Что на самом деле несправедливо, — заявила Гермиона срывающимся голосом, — так это то, что я — единственная, кто борется за эти отношения. И я устала, Рон. Безумно устала. Наступила затянувшаяся пауза. Рон отвернулся, его челюсти сжались. — Что ты хочешь этим сказать? Гермиона выдохнула, её плечи поникли. Она почувствовала, как на неё навалилась тяжесть принятого решения. — Я хочу сказать, что больше так не могу. Мы давно несчастны, и притворяться, что это не так, не помогает ни одному из нас. Рон ничего не ответил, и молчание протянулось между ними, как океан. Наконец Гермиона взяла свою сумку и направилась к двери. — Сегодня я переночую у Джинни.

***

Гермиона сидела за столом и тупо пялилась на вазу. Её глаза покраснели, а обычно безупречная укладка превратилась сегодня в небрежный пучок. Цветы, принесённые Драко за последние несколько недель, всё ещё стояли там, свежие и яркие. От их вида к горлу подступил комок. Она так погрузилась в свои мысли, что не заметила Драко, пока он не прочистил горло. — Грейнджер? Она испуганно моргнула и подняла голову. Драко стоял перед ней с небольшим букетом маргариток. Он замешкался на мгновение, а затем опустил их в вазу. — Я подумал, они поднимут тебе настроение. Гермиона уставилась на цветы, в горле запершило. — Не стоило... — Я хотел, — перебил он нетипично ласковым тоном. — Вид у тебя такой, будто что-то приятное сегодня не помешает. Она слабо улыбнулась, хотя в глазах блестели непролитые слёзы. — Спасибо. Драко не спешил уходить, и его привычная ухмылка сменилась чем-то более нежным. — Тяжёлая ночка? Гермиона кивнула, не зная, как выразить словами всё, что чувствовала. — Мы с Роном... расстались. Мускул на лице Драко дрогнул, но он быстро совладал с собой. — Понятно. Наступила пауза, а затем Малфой присел на край стола, внимательно изучая Грейнджер серыми глазами. — Как по мне, так ты сделала правильный выбор. Гермиона издала нервный смешок. — Ты даже не знаешь подробностей. — А мне и не нужно, — просто ответил Драко. — Ты заслуживаешь того, кто заставит тебя ощутить, что тебя слышат. Того, кто приложит усилия. Сказанное окутало её, как тёплый ветерок после урагана, и впервые за долгое время Гермиона почувствовала искру чего-то, чему не могла дать названия. Она посмотрела на Драко, внимательно посмотрела, и поняла, что в его взгляде появилось что-то другое — нечто такое, чего она раньше не замечала. — Спасибо, Малфой, — тихо поблагодарила она спокойным голосом. — Правда. Драко кивнул, встал и одарил её лёгкой улыбкой. — Обращайся, Грейнджер. Пока он отходил, Гермиона снова посмотрела на вазу. Свежие и полные жизни маргаритки рассказали всё, что не поведал Драко.

***

Последующие недели показались Гермионе странными: она ощущала смесь печали и облегчения. Она временно переехала в гостевую комнату к Джинни, и вечера стали спокойными и свободными от постоянно тяготившего напряжения. Поначалу она не представляла, чем заполнить пустоту: в квартире, в сердце, в привычном укладе жизни, вращавшемся вокруг Рона. Но постепенно она начала забивать её новыми вещами, такими как воскресные ужины с Джинни и Гарри, долгие прогулки по парку и неустанно растущая коллекция букетов в вазе на столе. Драко никогда не раздувал из мухи слона в отношении цветов, и Гермиона это ценила. В некоторые дни они были яркими и броскими — например, подсолнухами или тюльпанами. В другие — нежными и утончёнными — в виде веточек лаванды или бледно-розовых пионов. Каждый из них словно олицетворял ту часть её личности, которой она не вполне отдавала должное: стойкую, уязвимую, способную снова расцветать, невзирая ни на что.

***

Однажды в обед Гермиона очутилась напротив Драко в министерской столовой. Она этого не планировала: он просто присоединился к ней, без спроса поставив свой поднос, как будто это было самой естественной вещью на свете. — Знаешь, — начал он, с преувеличенной напыщенностью помешивая чай, — мне говорили, что я — отличная компания на время обеденного перерыва, так что тебе повезло. Гермиона закатила глаза, но на её губах заиграла застенчивая улыбка. — Скромность — не твоя сильная сторона, так ведь? — Нет, но обаяние — да, — подмигнул он. Она рассмеялась — лёгким, искренним смехом, который удивил её саму теплотой. Болтовня перешла от рабочих неурядиц к детским историям, и не успела Грейнджер опомниться, как пролетел целый час. Драко умел вытаскивать её из собственных мыслей, заставляя почувствовать себя непринуждённо. Дело было не только в его остроумии — хотя и оно, безусловно, помогало, — но и в том, что он словно действительно слушал её, как будто каждое произнесённое ею слово заслуживало его полного внимания.

***

По мере того, как беседы становились всё более частыми, Гермиона начала замечать те незначительные детали в поведении Драко, на которые раньше не обращала внимания. Как он ритмично постукивал пальцами по столу, когда размышлял. Его сухой юмор, проскальзывающий даже в самых обыденных ситуациях. Неожиданную доброту, скрывающуюся за подтруниваниями, всегда тщательно выверенными, чтобы они не показались злыми. А ещё случались моменты, когда он удивлял её, как в тот раз, когда она работала во время обеденного перерыва над особенно сложным делом, а Драко заявился с сэндвичем и её любимым чаем. — Ты выглядела так, будто вот-вот потеряешь сознание, — кинул он, без предисловий поставив еду на её стол. Гермиона закатила глаза. — Не стоило... — Разумеется, — перебил он, ухмыляясь, — но я принёс. Так что ешь, пока не начала падать в обморок и кому-то не пришлось заявлять о происшествии. Она покачала головой, но улыбнулась и взяла сэндвич. Только вернувшись тем же вечером домой, Гермиона осознала, как много стал для неё значить Драко. Она подумала о том, что он подметил её увядание задолго до того, как это сделала она. Как он заставлял её смеяться в те дни, когда подобное казалось невозможным. Как он воспринимал её: не в качестве продолжения её работы, не как кого-то само собой разумеющегося, а как человека, на которого стоит обратить внимание.

***

На следующий день Гермиона оказалась возле его стола. — Малфой, — начала она более тихим, чем обычно, голосом. Он посмотрел на неё, приподняв бровь. — Грейнджер. Чем обязан? Она замялась, но потом улыбнулась. — Спасибо. За... всё. Драко наклонил голову, и выражение его лица смягчилось. — Не за что, — просто ответил он. Какое-то время они так и смотрели друг на друга, ощущая, как рассеивается тяжесть прошедших недель. В этом не было никакого грандиозного признания или романтического жеста, но такое и не требовалось. Подобной реакции было вполне достаточно — более чем достаточно, чтобы почувствовать тепло... чем бы оно ни являлось.

***

В течение последующих месяцев ваза на столе Гермионы стала не просто ёмкостью для цветов, а отражением чего-то большего — её самой. Она никогда не пустовала. Даже в самые загруженные дни, когда сроки поджимали и грозил воцариться стресс, в ней всегда ждал всплеск красок: светлые маргаритки, элегантные лилии или игривые букетики полевых цветов. Поначалу Драко добавлял растения непреднамеренно. Он подтрунивал над «безупречным вкусом» Гермионы или притворялся непонимающим, когда она упрекала его, что он тайком поставил очередную композицию на её стол. Но со временем он всё реже подшучивал и всё больше заботился о Грейнджер, стремясь обеспечить её красотой даже в самые трудные минуты. Однажды вечером, после особенно долгого рабочего дня, Гермиона оказалась перед столом Драко с небольшим букетом. Он с удивлением оторвался от своих бумаг. — Грейнджер, — протянул он, откинувшись на стуле. — Чем обязан такой чести? Пришла покритиковать мой выбор? Она закатила глаза, но улыбнулась, положив букет — смесь ярких бархатцев и нежной лаванды — на стол. — Посчитала, что настала пора отблагодарить тебя. Драко с минуту любовался подарком, потом снова посмотрел на Грейнджер, и в его серых глазах промелькнуло что-то нежное. — Ты полна сюрпризов, — тихо проговорил он. Под его пристальным взглядом Гермиона зарделась, но не отвела глаз. — И ты тоже, — ответила она столь же тихо. На мгновение повисла тишина, но она не оказалась неловкой. Она была наполнена невысказанными словами и безмолвным пониманием того, что между ними что-то изменилось.

***

Первое свидание прошло довольно просто: они поужинали в уютном ресторанчике, приютившемся в Косом переулке. Высокие потолки заведения украшали свисающие глицинии, отчего Гермиона сразу же почувствовала себя непринуждённо. Драко настоял на том, чтобы заплатить за ужин, невзирая на возражения Гермионы, и они провели вечер разговаривая и смеясь, словно делали это уже много лет. Их отношения развивались вполне естественно. Драко провожал её до дома после работы, чуть дольше, чем нужно, придерживая за локоть. Гермиона же с нетерпением ждала наступления утра, и не только из-за цветов, которые Малфой каждый день ставил в её вазу, но и из-за тех минут, что они проводили вместе за чашечкой кофе, обмениваясь колкостями и беззаботными улыбками. Даже её квартира, когда-то отличавшаяся скромным убранством и практичностью, начала расцветать. На кухонном столе с прошлой недели стоял букет подсолнухов. Драко принёс их, когда Гермиона впервые для него готовила. На подоконнике красовалась изысканная композиция из ирисов — несколько вазочек с бутонами, собранными в саду его матери и подаренными просто так. И, пожалуй, самый нежный букетик из всех — маленький из роз на прикроватной тумбочке. Теперь каждое утро, открывая глаза, Гермиона видела прекрасное свидетельство того, как ею дорожат. А всякий раз, когда она проходила по дому, он напоминал ей о Драко и о том, как незаметно, но неоспоримо он наполнил её жизнь красками.