Участь рыжей валентинки

Джон не хотел этого. Никогда не хотел, но его душа, уже почти разбитая за годы молчания, оказалась настойчивее убитых нервов. Испачканый алыми обрывками цветной бумаги пол отдавал лёгким зимним холодком и лениво плыл перед глазами. Многогранные февральские морозы уже добрались и до этой квартирки, иначе только — таким холодом сорило оледеневшее мировосприятие её жильца. Его страх, успевший за месяцы хорошо настояться и стать вязким подобием старой доброй тревоги, теперь, с приближением того самого дня, окутывал дрожащее уже не от зимы тело собой, пропитывал мозг, предупреждал. Странно сосредоточенное щёлканье металлических ножниц по бумаге в такой тишине нагоняло забавный траур. Простая кухонька, посередине — Джон. Думается, зайди сюда сейчас Линч, сначала бы не на шутку перепугался чересчур поникшему виду приятеля в полутьме. Должно быть, спросил бы что-то до боли логичное: «Да что с тобой творится в последнее время?!». При том, с видом искренне беспокойным и уставшим. Джон бы, наверняка, только тогда позволил включить свет, чтобы точно убедиться. И только в таком случае, он, сидя за запачканным клеем, скотчем и бумагой столом, с глупыми ножницами в руках и измотанным бессонными ночами лицом, сказал бы что-нибудь в роде... — Просто я влюбился. Уставшее тело содрогнулась в нервной усмешке. Влюбился. В тебя, придурок! Да и, к тому же, не побоялся громко высказать это в темноту, почти потревожив мирно сопящего где-то Дейла. До чего жалкое зрелище, пронеслось в голове, когда Джон потерянно застал себя здесь. И вроде взрослый человек, хотя и проблемы не то чтобы детские, но подход к ним — явно таковой. Порыв раздражения схватил за измятое сердце, и с полным раздражения вздохом кривая самоделка приземлилась мимо урны. — Конченый Валентин. — Фыркнул Джон, мельком поглядывая на оставшуюся в наборе бумагу. Красная закончилась, что даже отлично. — Прекрасный день для признания, просто офигенный! — Царящий в голосе гнев перелился в обессиленный стон. Напрасно вскидывая руки, Джона с головой накрыло тихое отчаяние. Потому как перед признанием стоило бы, для начала, в самом себе разобраться, вторит мыслям внутренний голос, с укором. Невозможно полюбить другого человека искренне, когда ненависть к себе из тебя же попросту выливается. Но Джон любил Линча. Больше себя любил, что говорить, даже искреннее этой жизни. Но после лёгкого осознания всё пошло наперекор неосознанным ранее ожиданиям. Ибо всё это — невероятно мерзко. — Снова чувствую себя грязным. Конченые мысли вслух подтверждают. Всё, как и в первый раз: давящее чувство неслабым кулаком попало по лёгким, одного удара хватило, чтобы Джон согнулся; лёгкая одышка параллельно подступила к горлу и ядовито растеклась по всей грудной клетке. Перед лицом промелькнули глаза приятеля, исказившиеся в конечном разочаровании и ненависти: именно так смотрел на себя Джон, ловя в голове признаки симпатии к другу. Более ощущать подобного не хотелось. Холодные стены кухни монотонно шумели своим бездействием. Может, стоит повременить, а, возможно, никогда не рассказать эту постыдную тайну в целом? Взгляд метнулся на зловеще горящие в темноте часы. У Джона есть ещё десять часов до в спешке и без объяснений назначенной встречи. Десять часов пребывания в личном аду, если не прекратит. Однако теперь уже поздно, с прежней стойкостью и спокойствием он более не посмотрит в глаза Линча никогда. Но кое-что в сердце, не переставая, гудело. — Может, просто наплевать? — Едкое подобие надежды укололо в разбитую голову. — Не умру же я одиноким?! Да и Линч — приятель хороший! — Как и прежде, невероятно уверенный тон, с долькой провокации. — Он не может так просто от меня отвернуться. — Закрывая рот от подступающего к горлу смеха, он бросил взгляд на разбросанную цветную бумагу. — Я же не отвернусь. Сомнения — неотъемлемая часть этой ночи, однако по-новому решительные ладони снова хватают в руки ножницы. Всё равно выложить признание словами Джон не сможет, как он сам говорил, от выжидающего личика приятеля, тело его безвозвратно немеет и норовит свалиться в обморок. Утрируя, конечно. *** Ледяной ветер всё не прекращался, пробирал на вид стойкое тело острыми морозными иглами, норовя разбить его в щепки, дай оно слабину хоть на миг. Пребывая в раздумьях с самого утра, даже шапку не накинул, от того мысли, ощущалось, в этот день покрылись тонкой плёнкой отодвигающего миг расплаты льда. Единственного ощущения собственной живости придавала дрожащая в напряжённой ладони ярко рыжая валентинка. Она отдавала теплом. Местами истерзанная нервами и далеко не идеальная, однако чересчур точно передавала неловкие чувства Джона. И даже такой молчаливый вариант раскрытия души перед Линчем несколько... напрягал. Как ни крути, этот рыжий кусок бумаги — частичка писателя априори. — И вот нахрена Линчу такая моя душа? Ноги сами несли Джона на место встречи, почти поворачивая назад на красных светофорах. Низкие хрущёвки под боком возвращали в серую реальность, высушивая из пустой головы последние толики какой-либо надежды на лучшее, что сказать, в ту ночь писатель и без того выжал из себя всё: и грёзы о терпимом исходе, и вводящий в ступор ужас. Теперь улице была представлена лишь его бесчувственная хмурая оболочка, сливающаяся с другими такими же. Он не вспомнит, как оказался в том парке. Не помнил бы и всё остальное, не освети его взгляд выточенная на белом фоне зимы высокая фигура журналиста, в привычном глазу пиджаке поверх свитера. Он, обращённый почти спиной и, как обычно, с камерой на вооружении, казалось, был в замешательстве. Захотелось убежать. — Линч! — Подзывая явно растерянного приятеля, Джон не смог не расплыться в широкой улыбке, когда зелёные огоньки внимательно уцепились за него. — Привет, приятель. — С неловкой усмешкой он спрятал камеру в карман и повернулся к пришедшему. — Идём? — Улыбка на секунду сползла с его лица, заменяясь на нечто более сочувственное, а взгляд блестнул недобрым предчувствием. Джон даже предположить побоялся, о чём Линч подумал. В груди что-то легко ёкнуло, когда он заметил за собой нервные движения ладоней. — Идем. — Чуть раздражённо бросил Джон, похлопав приятеля по плечу. Движимое им желание скрыть подходящую к горлу панику, чуть резко, но, благо, удалось. Линч молчал. В действительности, может, просто заметил несколько нестабильное состояние приятеля в последние дни. Но от этого на душе становилось только хуже. Заснеженные деревья парка постепенно плыли перед глазами. Это место — единственное, оказавшееся не тронутым людьми извне, от того сохраняло белый холст, куда не глянь. Свежий воздух непривычно легко восстанавливал сбившееся дыхание и охлаждал забитую страхами голову. Таким вечно взволнованным Джон не был никогда, а этот парк, как всегда — его лёгкий покой. Когда в спешке подбирал место для встречи, даже не подумал, как будет появляться там после. — Я тебя, наверное, от дел каких отвлёк? — Слегка хрипло поинтересовался Джон, дабы развеять неловкую тишину. — Нет. — Моментально возразил Линч, подскакивая на месте. В растерянности он отвёл глаза подальше, словно обдумывая. — Лучше ты мне расскажи, что-то случилось? — Немного хмурясь, он повернулся в сторону приятеля, словно долго держал этот вопрос в себе. — В последнее время ты какой-то поникший и вечно как-то... Ну очень нервничаешь. — Параллельно оглядывая Джона, он более не смог скрывать волнение за приятеля. Голос почти незаметно дрогнул, а писатель покрылся стыдливым румянцем. — Джон? — Всё хорошо, Линч, не парься! — Спустя несколько секунд он всё же ответил, уверенно раскрывшись, перед этим заметно вздрагивая от своего же имени. — Это просто такой период. — Наконец, спокойнее заявил он, вглядываясь в лицо друга и вылавливая оттуда нотки прежнего спокойствия. — Будут ещё дни повеселее. Не сказать, что приятель ему поверил. Но по поджатым губам можно было предположить, что очень этого хотел. — Думаю, ты прав. — Хмыкнул он, затихая. Теперь атмосфера была терпима. Так Джон посчитал, мельком заглядывая в глаза повеселевшего друга. Даже легче стало, а от удушающего чувства безысходности осталось только убийственное сердцебиение и трясущиеся руки. «Может, стоит просто разобраться с этим побыстрее?» Обнадёживающие докучал голос в голове, ударяя по глотке. Ладонь потянулась в карман, судорожно нащупывая там чёртову рыжую валентинку и, думалось, ещё никогда Джон не позволял себе выглядеть так глупо. Пришёл, чтобы признаться, и что в итоге? Влюблённость творит чудеса. — Удивительно, что в парке так пусто. Праздник, как-никак. — Аккуратно зовёл беседу Линч, на первый взгляд, ничем не примечательную, однако Джона нехило пробило неприятным током по телу. — Нормально. — В привычной манере возразил он, оглядываясь. — Многие ведь по домам отмечают. Ресторанам... — Это мимолётное рассуждение ни к чему хорошему не привело. Невольно воображая себя на месте этих парочек, от стыда захотелось просто испариться. — А ты, я вижу, в этом профи? — Хихикнул в ответ Егор, расплываясь в хитрой улыбке. — Ещё какой! — Фыркнул Джон, явно выделяя сарказм. — Ладно, в самом деле, нет. Никогда не праздновал Валентин. Тупой праздник. — Доля правды в его словах имелась, как минимум, ранее Джон точно был уверен во всей бесполезности сего мероприятия. Сейчас — засомневался. — Хороший праздник, приятель. — Шутливо упрекнул Егор, улыбаясь. — Как минимум, в нём нет ничего плохого. Зашедшее за тучи солнце предзнаменовало начала конца. Так посчитал Джон, понимая, насколько это всё глупо и какой же он трус. Внутри что-то опрокинулись. — Прости, Джон, что достаю, — Несколько виновато пробубнил Линч, останавливаясь на месте. От чего-то, Джон не смог оторвать от него своих глаз, слишком уж успокаивал понимающий вид любимого. — Но мне хочется знать, почему ты такой тихий сегодня. — Он вздохнул, складывая руки на груди. — Не хочу на тебя давить, но, зачем ты позвал меня сегодня? Должна же быть причина, как минимум, по тебе это видно. Конец. Разрывая душу на куски и вылавливая оттуда ту ничтожную толику смелости, что движила им вчера, Джон сильнее сжал зубы. Открытый страх выступил в его странно ужасающем взгляде, Линч напрягся. — К чёрту! — Как никогда дрожащим и одновременно стойким голосом, выкрикнул писатель, хмурясь. Рука принялась нервно нащупывать в кармане то самое. Спустя секунду тело больно содрогнулось, всё-таки коснувшись валентинки, после небрежно хватая её и вытягивая. Всё произошло слишком быстро. — С Валентином, Линч. Протянул. Быть может, слишком резко, потому как чересчур напуганно приятель отскочил от руки. Сердце забилось ровнее, лёгкое чувство эйфории накрыло с головой. Джон это сделал. Но исчезнуть всё ещё хотелось невыносимо. Свободной рукой раздирая пульсирующее сердцебиением горло, писатель и сам не заметил, как валентинка оказалась мягко отнята. Отвести взгляд никак не выходило. Сцепляющее всё тело ожидание ударило в голову и нагнетало ужас с каждой в тишине прошедшей секундой. А лицо Линча не выражало ничего. Ничего понятного, это точно. Открывая и неторопливо проходясь глазами по ровно выведенным строкам, этот странный огонёк во взгляде испарился, может, то было надеждой? Теперешние эмоции друга отдавали пугающей тяжестью. — Понимаешь, я... — Поспешил оправдаться Джон, забывая ранее отрепетированные слова и нервно запинаясь. — Я больше не могу держать это в себе, Линч, мне плохо! — Возможно, сказал лишнее, но теперь его это не волновало. Если раскрываться, то делать это целиком и окончательно. — Даже спать последние месяцы нормально не мог, поверь, это такая мука! — Джон, я вообще ничего не понимаю! Голос Егора прозвучал остро. И эти осколки чувств беспощадно проткнули сердце писателя, невыносимо и обречённо. Сколько он помнил их дружбу и нового себя, по имени Линч звал его иначе. Далеко не так, даже натвори он что-нибудь воистину ужасное. От этого в груди с опаской защемило, а появившиеся на лице приятеля морщинки, казалось, убили в Джоне последний огонёк надежды какого-либо принятия с его стороны или на стойкую продолжительность их дружбы в целом. — Я тоже не понимаю. — Невинно поддакнул Джон, опуская голову. — С каких это пор, вообще?! — Искренняя растерянность и смятение в глазах Егора, вперемешку с необъяснимой злостью. — Мне правда тебя не понять! Приятель, скажи, это шутка? — Он небрежно бросил резкий взгляд на поникшего напротив стоящего и громко вздохнул, понимая. Не шутка. Устало потирая переносицу, он раздражённо нахмурил брови. — Серьёзно... — Прости, Линч. — Рвано донеслось со стороны писателя. Прямо сейчас у него никак не выходило полностью осознать происходящее. Просто не верил. — Нет, постой, это... — Протягивая руку и тут же её одёргивая, Егор виновато отвёл взгляд. — Ты меня прости! Чёрт, я, должно быть, оказался слишком резок? Ощущаемое в его голосе больное снисхождение задело Джона за живое. Какое-то скрытое полувысокомерие или наигранное понимание? Верилось в лучшее, от того точно опознать чувства журналиста оказалось попросту невозможно. Заговорит ли он со мной также, как прежде, невольно пронёсся вопрос? Не могу я разрыдаться, как девчонка, на месте! Да когда я вообще плакал?! — Джон, я не хотел. — Всё хорошо, Линч! — Наконец выдавил из себя писатель, невероятно верно. Расплываясь в доброй улыбке, он хлопнул друга по плечу, однако, почувствовав от того ненавязчивое отторжение, ладонь тут же убрал. — Я тебе отвечаю, нормально! Держа на лице улыбку, рука ловко забрала у журналиста валентинку. Чёткая уверенность вперемешку с солёным горем накрыла Джона ледяной волной, и он, прямо на глазах приятеля, смял рыжее чудо в конец. — Джон, что ты делаешь? — Всё также открыто беспокоясь за приятеля, Линч стыдливо и напуганно оглядел смятую валентинку. Бумажка полетела на сырую землю. Рыжий, пропитываясь уличной влагой, быстро утерял свой пёстрый цвет, а после и вовсе скрылся под уверенной подошвой. — Что нужно. Писатель едко усмехнулся, втаптывая собственное деяние в снег. Теперь он, почему-то, не чувствовал ничего. Возникшая ещё во время первых раздражённых фраз пустота заполонила ледяную голову, наконец давая волю иссякшим эмоциям. И правильно. Не стоило вовсе тратить их время на такую постыдную чепуху. Надеюсь, они забудут об этом дне поскорее. — Как скажешь. — Грустно проговорил Линч, молча наблюдая за участью рыжей валентинки.