Why?

В подъезде холодно. На душе холоднее. Мигающая флуоресцентная лампочка отбрасывает тусклый свет на изувеченную временем лестничную площадку. Вонь сигарет и мочи, въевшаяся в стены подъезда, уже не вызывает рвотные позывы, как это было раньше. Именно с этим запахом ассоциируется детство. Было ли оно у меня? Приходить сюда каждый день, чтобы посидеть на холодных бетонных ступенях, не решаясь войти в когда-то родную квартиру, уже стало обыденным. Зачем? Зачем ковырять старые раны, заставляя их кровоточить и гноиться от одного лишь взгляда на дверь квартиры, где прошло все мое детство? Мама, если бы ты знала как мне будет сложно, ты бы оставила меня? Ты оставила. Ты предпочла глушить боль дешевым алкоголем и наркотиками, которые получала в обмен на свое тело. Ты валялась без сознания на немытом полу старой квартиры, пока твое чадо пыталось отбиться от очередного ублюдка, которому ты отдавалась ради очередной дозы. Я пытался, правда. Но что мог сделать пятилетний мальчишка против мужчины, который был в четыре раза больше него? Ни-че-го. Висок соприкасается с облезлой стеной подъезда, по щеке скатывается первая слеза. Странно. Я думал, что они давно высохли. Дрожащие пальцы сами тянутся в карман старого, местами порванного худи. Сигареты с мятным привкусом успокаивают. Тихий звук мигающей лампочки сопровождается звуком щелканья зажигалки и выдыхаемого табачного дыма. Воспоминания в очередной раз заполняют все сознание, отравляя изнутри похлеще никотина. Очередная кошмарная ночь в крошечной квартирке стала сущим адом наяву. Будучи десятилетним мальчиком, желавшим чтобы все поскорее прекратилось, я не понял, в какой момент искусственные стоны за тонкой стенкой переросли в глухие удары и болезненные крики о помощи. Затем — тишина, давящая на черепную коробку. Это был последний раз, когда я слышал голос матери. Тот ублюдок, приходивший за ее обдолбанным телом на протяжении месяца, сбежал, оставив ее захлебываться собственной кровью от осколка бутылки, воткнутой в артерию. Не помню, была ли соседка той, кто вызвала полицию и скорую помощь, но я отчётливо помню, как стоял на пороге, немигая смотря на тело своей матери, остывающее в луже собственной крови. Я не плакал. Был ли это шок, нежелание принимать реальность или непонимание — не знаю. Но это воспоминание намертво отпечаталось на подкорке сознания, напоминая о себе каждую ночь, как только мои глаза смыкались. Сигарета меж пальцев догорает до фильтра, оставляя на коже едва ощутимый ожог. Я не обращаю внимания на жжение. Физическая боль не сравнится с той, что разъедает изнутри. Сколько лет я уже прихожу сюда, чтобы просто сидеть на холодных ступенях, уставившись в облупленную дверь? Сколько раз рука зависала над дверной ручкой, но я так и не решался войти? Слишком много. Сегодня все иначе. Сегодня я встаю. Дрожащие пальцы вытаскивают из кармана худи связку старых ключей, которые, кажется, стали тяжелее за эти десять лет. Один из них подходит к ржавому замку. Скрип металла режет слух, как ржавый нож по открытому нерву. Дверь поддается, отворяясь со скрипом. Квартира встречает темнотой и тишиной. В воздухе стоит запах пыли и чего-то прогорклого. На негнущихся ногах я переступаю порог и ощущаю, как хрупкие остатки прошлого цепляются за меня, словно призраки. Они были здесь всегда. Ждали. Комната кажется крошечной. Гораздо меньше, чем в детстве. Диван, давно утративший свою форму, облезлый стол, кухонный гарнитур, изъеденный временем. Все покрыто пыльным саваном, как если бы сама квартира была похоронена вместе с матерью. Я провожу пальцами по облупленным обоям. Под ними — следы. Десятки следов. Детские каракули, закрашенные, замазанные, но не стертые полностью. Мои маленькие, детские пальцы цеплялись за эту стену, когда я пытался увернуться от пьяной матери. На кухне темно. Здесь когда-то постоянно горел тусклый свет, даже ночью. Чтобы не было так страшно. Когда-то в детстве я до жути боялся темноты. Сейчас же — это неотъемлемая часть моего существования. Сглатываю слюну, чтобы не чувствовать неприятного першения в горле и захожу в ее спальню. Кровать стоит все так же неровно, матрас продавлен, будто ее владелица только что встала, пошатываясь, на костлявых ногах. Шкаф приоткрыт. На нижней полке — старая банка из-под кофе, в которой она хранила мелочь. Я открываю ее. Внутри лежит всего одна монета. Тонкие губы растягиваются в кривой ухмылке. Я знал, зачем пришел сюда сегодня. Шкаф скрипит, когда я тянусь к верхней полке. Старый моток веревки. Тяжелый табурет в углу. Я ставлю его посреди комнаты. Веревка скользит между пальцев, холодная и шершавая. Ничем не отличается от собственных рук. Они сами затягивают петлю, накидывают на шею. Глазами прикидываю высоту. Все просто. Всего лишь шаг. Перед тем как сделать его, я поднимаю голову, оглядываясь. — Мы скоро встретимся, — хрипло шепчу я в пустоту. Голос глухой, прокуренный. — Надеюсь, в этот раз ты ответишь на мой единственный вопрос: почему?