Мистер Элден

«Lana Del Rey - Salvatore»

1998-ой, Нуэва-де-Льянес.

Отходящие от кустарников ветви винограда вились вдоль тесно прижавшихся друг к другу калиток земельных участков. Подобно тощим рукам погибающих от жажды стариков, лозы протискивались сквозь высокие металлические стержни и тянулись к дороге в надежде исцарапать ногтями-прутиками двери проезжающих мимо автомобилей. Наверное, тем летом они сходили с ума от пекла ничуть не меньше людей. И чем деспотичнее жалило их солнце, тем крепче они хватались за ворота выстроившихся в ряд вилл. В конце концов, некоторые ветви, чернея, так и умирали, обнимая горячий, едва не дымящийся чугун. Но другие продолжали жить, скрывая в тени своих листьев и незрелых плодов расположенные недалеко от побережья Нуэва-де-Льянес усадьбы. На террасе одной из тех вил – небольшого, но представительного двухэтажного дома с выкрашенными в оливковый цвет деревянными стенами – в кресле сидел человек. Мужчина, для которого август 1998-го стал Раем. Руки потели, и Чонгуку часто приходилось обтирать ладони специально приготовленным для этого сухим полотенцем, чтобы пальцы не смочили покровный лист сигары. Обычно его помощник Эрни заказывал готовые наборы в Доминикане – он знал, что мистер Э́лден-Чон курит только хороший табак от «Encore», и никогда не разочаровывал тем товаром, что привозил с Гаити на материк. Но время от времени мужчине нравилось самому заниматься скрутками. Процесс напоминал ему пору давно ушедшей юности. Беззаботной, но безденежной и, пожалуй, совсем безнадежной. Пору, когда мальчик-сирота из штата Мэн толкал прохожим на улице самодельные папироски по три доллара за штуку – Чонгук до сих пор мог назвать точную цену, потому что вместе с ней в голове обязательно всплывали взгляды его покупателей. Жалостливые и надменные. Наверное, вкладывая те три несчастные зелёные бумажки Чонгуку в кулак, эти люди испытывали воодушевление, считая, что подают милостыню нищему. В каком-то смысле так оно и было, но разница между ним и обычным попрошайкой всё же существовала: Чонгук не умолял. Ни тогда, обменивая папироски на соответствующие их качеству жалкие гроши. Ни позже, когда от безысходности по щиколотки ввязался в трясину криминального дна и стал не реже пары раз в месяц ловить грудью лезвия складных «бабочек». Ни через много лет, когда погрузился в воды грязного бизнеса уже целиком, чтобы по головам взобраться на свой пик – вершину перевёрнутого треугольника. Всё это было очень давно. Настолько, что из хранилища воспоминаний стёрлись лица людей, дни недели, события и даты. Но не они. Не жалостливые глаза прохожих. Альфа узнал бы каждого, встреться хоть с кем-нибудь из них на улице сейчас, спустя почти тридцать лет. И он не стал бы благодарить. Как и смотреть свысока не стал бы. Смотреть свысока – удел тех, кто покупает папиросы за три доллара у малолетних бродяг в переулках, чтобы похвалиться об этом знакомым. Человеку, дымящему доминиканские сигары, так тщедушно самоутверждаться не по статусу. — Сэр, — вывел из размышлений чужой голос. В дверях, выходящих на открытую, поросшую вьюном веранду, мелькнула седая макушка сеньоры Видаль. Хозяйки виллы. Она была коренной испанкой. Смуглой весёлой толстушкой в пёстром платье, выглядящей порядком моложе своих лет. Однако возраст сказывался если не на её внешности, то на её самочувствии: теперь, после того, как провёл на вилле всю минувшую неделю, альфа точно знал, что женщина постоянно забывает чужие имена. У сеньоры Видаль медленно прогрессировал альцгеймер. Даже сейчас она обращалась к постояльцу пресловутым «сэр» на американский манер только потому, что никак не могла вспомнить его сложной фамилии. — Я принесла лимонад. Одна из толстых рук омеги держала на весу графин, запотевший от контраста своего холодного содержимого с полуденным зноем улицы. Вторая же параллельно ставила на стол блюдце с фруктами, о котором сеньора почему-то не захотела упоминать. Сливочно-ягодный аромат разрезанных на доли инжиров смешивался со шлейфом цветущих в саду деревьев. Приятный, невыносимо приторный запах. Запах лета. Отдыха в Испании. Молочно-белой кожи «бостонского ангела». И их с Чонгуком медового месяца – августа, который едва начался. — Я бы предпочёл бренди, — честно признался мужчина, без особого энтузиазма зажимая получившуюся сигару между зубами и убирая в сторону свёрток с остатками табака. Освободившееся место на столешнице хозяйка заняла посудой с угощением. — Ещё только полдень, alma mía! Ваш спутник запретил мне разливать спиртное до наступления вечера. — В самом деле? Сеньора кивнула, и Чонгук захохотал, не выпуская сигары изо рта. Он не умел красиво улыбаться. Не мог. Шрам на левой стороне лица проходил поперёк губ выше, к хрящу его уха и мочке, уродливо изрешечённой зажившими швами. В своё время рана вспорола плоть достаточно глубоко, чтобы лишить своего обладателя возможности полноценно управлять подлежащими мышцами. Как лишила и части внешней привлекательности. Однако досадный дефект, о происхождении которого мужчина никому никогда не говорил, на его самовосприятии не сказывался. Даже сейчас, расслабленно откидываясь на спинку кресла и позволяя солёному, сухому от жары морскому ветру трепать набриолиненные волосы, Чонгук улыбался правой частью рта без тени неловкости. Не чувствуя себя неполноценным. Он был чертовски хорош в своей несокрушимой уверенности. И именно харизма вкупе с отсутствием сострадания сделали мистера Чона тем, кем он являлся теперь. Тридцатидевятилетним успешным бизнесменом из штатов. Калифорнийским наркобароном. Владельцем нескольких плантаций виноградников на Сицилии, ипподрома в России, сети казино в странах Западной Европы. И хозяином одного крошечного сердца. Каждое мгновение, даже на расстоянии, мужчина представлял его, непорочное и живое, бьющимся в своей ладони. Всякий новый его стук Чонгука будоражил, как радует ребёнка трепыхание запертой в клетке домашней птицы. Всякая дрожь пленяла и запускала по венам искры, которые, достигая груди, расходились в костры соблазна и нежности. И если однажды мужчина вынужден был убить в себе душу, чтобы добиться высот, то три года назад он вновь её обрёл. В лице одного юного омеги. Джазовой певички из «Tenido» – далеко не лучшего в Бостоне кабака. Вынув из кармана лёгких льняных брюк зажигалку, Чонгук поджёг кончик сигары и прикурил, придержав её двумя пальцами. Большим и указательным – как обычно привыкли обеспеченные белые люди тех лет. — Минула всего неделя со дня свадьбы, а он уже меня строит, — раздражённо, но беззлобно упрекнул альфа. Чёрные глаза сверкнули из-под прищуренных век. — В молодых людях столько энергии и жажды власти. Трудно привыкнуть, правда? Видаль покачала головой, ответно улыбаясь: она не до конца одобряла брак между альфой и мальчишкой, который годится ему в сыновья, однако не смела возражать. Эти люди лишь её постояльцы. Пока их сомнительное греховное счастье оставалось тайной закрытых дверей, оно её не касалось. Никого не касалось. Чонгук жестоко относился к тем, кто считал иначе. — Кажется, он нравится Бесси, — поправив примявшийся подол платья, сеньора принялась разливать лимонад. Стеклянные бокалы стояли на веранде с самого утра в ожидании гостей: оба приезжих поднимались с постели ближе к полудню, и женщина успевала полностью подготовить дом к их пробуждению. — Удивительно, что эти двое сумели так быстро найти общий язык. Обычно старушка Бесси не доверяет новым знакомым. Мужчина повёл бровью, оборачиваясь в сторону двора, простирающегося вокруг виллы. Взглядом пересекая низенькую крутую лестницу. Затем вымощенную камнем дорожку, ведущую в сад от главного входа в дом. Лето 98-го изнуряло Испанию невероятным зноем. Опустившаяся на города температура била рекорды последних десяти лет, легко сводила с ума метеозависимых и уничтожала растения. Душистые персики и сливы, ещё держащиеся на ветвях плодовых деревьев, кукожились под ядовитыми лучами палящего солнца, в конце концов обессиленно чернея. Даже фарфоровые шапочки уродливых садовых гномов теряли цвет из-за постоянной войны с жестокой насмешкой погоды. Но в тени высаженных на территории виллы ив удивительным образом сохранялись приемлемые для отдыха восемьдесят четыре градуса по шкале Фаренгейта. Ивы брали удар на себя, словно защищая пространство под собственными искривлёнными стволами от невыносимого жара. Их длинные спутавшиеся ветви величественно и устало опускались на глубину искусственного пруда. Водоём с бортиками из белого мрамора, несмотря на то, что местами оброс тиной, был по-прежнему пригоден для купания. А над ним стелилось цветное полотно марева. Красивое, как осколки сияющего на свету перламутра. Сегодня Бесси, о которой говорила сеньора Видаль, лежала посреди этой благодатной тени и наслаждалась исходящей от воды прохладой. Она страдала из-за духоты гораздо сильнее, чем любой другой обитатель виллы, благодаря густому подшёрстку. Временами её измученное состояние облегчалось сном – таким же беспокойным. А временами старушка понималась на ноги и слонялась из стороны в сторону, носом пытаясь уловить хоть одно дуновение свежего ветра. Сама из себя Бесси представляла огромную, не меньше двадцати девяти дюймов в холке, суку сенбернара. Со скатавшимся от летней линьки мехом и вечно вываленным языком. Несмотря на поистине пугающие габариты, Бесси была дружелюбной, за что очень нравилась людям. Холодными оставались только её стеклянные глаза. Полные печального ожидания – то ли конца очередного скучного дня, то ли конца ещё более унылой собачьей жизни. Но прямо сейчас это гигантское добродушное чудовище весом в сто тридцать фунтов млело, уронив голову на колени сидящего рядом человека. Человека ли? Нет, вернее назвать его ангелом... Самым чистым существом из ныне созданных Богом. Время от времени полные ладони «бостонского ангела» зачерпывали в пруду воду, чтобы смочить шерсть за ушами сенбернарихи или её грязные лапы. И тогда она довольно била о землю массивным хвостом. Чонгук понимал Бесси – мысль об этом невольно вызывала ухмылку. Порой мистер Чон сам становился щенком, верным и жадным, в плену касаний сих ласковых рук. Так, будучи псом в людском облике, он желал вжаться щекой в шероховатые на ощупь бледные ляжки. Губами сцеловать россыпи ярких веснушек на бёдрах и лодыжках. И, в конце концов, основанием языка слизать соль, впитавшуюся в кожу за неделю пребывания юноши на морском побережье. До чего же Чонгук слаб и жалок в страсти, сжигающей его, как подростка, дотла. Его супруга – мальчишку, на чьи ноги прилегла лентяйка Бесси – звали Чимином. И он был младше.

Младше на двадцать лет.

— Элден! — заметив прикованный к себе взгляд, заулыбался омега и помахал мужу рукой. Мягкий, мелодично звучащий голос выдавал в Чимине вокалиста. Дитя Эвтерпы. Самый тяжкий грех Чонгука. — Я научил её давать лапу! Правда научил! Мужчина сдержанно кивнул в ответ на чужое легкомысленное счастье, которое не мог разделить. Затем, выпустив часть табачного дыма через рот, другую – через ноздри, сделал новую затяжку. Разорвать зрительный контакт с Чимином первым было невозможно – альфа и не стремился. С хищным удовольствием он поглощал каждый дюйм его бесконечно красивого силуэта. Наблюдал за тем, как пальцы стоп перебирают траву, щекочущую пятки. За тем, как вздымаются пёстро изрисованные очередным набором веснушек плечи. Чимин был одет в простенький слитный костюм из хлопка, низ которого обрывался шортами, а верх переходил в майку на лямках-бантах. Проклятые банты... Всю последнюю неделю Чонгук мог думать только о том, как тянет вниз один из их концов – по очереди на каждой лямке. А затем, заставив завязки поддаться напору, приспускает ткань. Обнажает худую мальчишескую грудь. Плотоядные мысли не покидали даже теперь. Кадык невольно подрагивал, когда мужчина замечал бликующие на шее Чимина капли пота – они сбегали вдоль его ключиц и терялись в выемке под вырезом одежды. Но лицо омеги сводило Чонгука с ума так, как не сводило даже его неискушённое тело. Оно казалось неправильно прекрасным. Несуществующим. На полные щёки роняли тени передние пряди волос, выбившиеся из заплетённой на затылке косынки. Рыжие, длинные и волнистые, они подчёркивали его глаза. Зелёные, точно топи болот. Сигналящие о запрете приближаться, но слишком пленительные, чтобы этого предупреждения не ослушаться. Мозолистый палец Чонгука машинально ударил по кончику сигары – в свободный от напитка стакан тут же осыпался пепел. — Любовь долготерпит, милосердствует. Любовь не завидует. Не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине, — после затянувшегося молчания внезапно изъяснился мистер Чон. Даже не обернувшись обратно к женщине, он понял, что поставил её в ступор. — Библия, сеньора Видаль. Никогда прежде в обществе хозяйки никто не цитировал Библию столь педантично точно. И тем забавнее ей было осознавать, что первым стал именно этот человек. Мужчина, не производящий впечатления праведного христианина. Мужчина, обручившийся с мальчишкой. Мужчина, прихвативший с собой на отдых двоих вышибал, контролирующих центральную и заднюю калитки виллы. Мужчина, прячущий в гостевом сейфе пистолет, наличие патронов в котором он проверяет каждое утро перед завтраком и каждый вечер после ужина – сеньора лично заставала его за этим. К счастью для обеих сторон, лишних вопросов она не задавала. Чонгук платил достаточно, чтобы их не возникало вовсе. — К чему вы это, сэр? Мистер Чон пожал плечами, выпуская ртом очередное никотиновое облако. — Если в мире и существует Библейская любовь, сеньора, то этот юноша – прямое её воплощение. Может, поэтому он и нравится вашей собаке. Женщина молча улыбнулась вновь, придвигая бурлящий от газа лимонад с жёлтой, в тон самому напитку, трубочкой, ближе к Чонгуку. К тому моменту, как она вспомнила о срочной необходимости собрать с крон деревьев персики, прежде чем их мягкие кожурки целиком уничтожит солнце, и вынесла с кухни огромную урожайную корзинку, второй её постоялец уже пересекал сад по направлению к террасе. Босые ступни, мокрые после нескольких попыток их обладателя освежиться в пруду, бегло минули каменную тропинку и теперь оставляли следы на лестнице. Отпечатки быстро исчезали, испаряясь под действием горячего, сухого воздуха. — Уже уходите, тётушка Тюдора? — раздосадованно бросил мальчишка. Он заправил за уши передние пряди, поэтому теперь – может, ровным лбом, а может открывшимся разрезом глаз – напоминал сеньоре Видаль её младшего сына. Такой же безмерно юный и такой же бесхитростно невинный. Пользовался ли альфа его красотой или всерьёз испытывал чувства? Наверное, то и другое разом. Любовь состоятельных мужчин тесно перекликается с желанием управлять. Вот, кто и правда одержим властью. — Я хотел, чтобы вы научили меня готовить паэлью. — Впереди ещё целая вечность, чтобы научиться, alma mía, — она ласково погладила Чимина по плечу, едва касаясь обгоревшей кожи. А затем, заглянув тому за спину, вдруг крикнула: — ¡Bessie! ¡Ven aca, niña! И собака, всё это время брошено лежавшая под навесом ивовых ветвей, моментально подорвалась в сторону хозяйки. Сеньора спустилась, чтобы встретить её и позволить большой пасти, неуклюже роняющей на гравий капли слюны, сомкнуться вокруг плетёной ручки корзинки. Бесси любила дни сбора урожая – ей нравилось быть полезной. — Я выйду на задний двор, в дом вернусь вечером. Обязательно сходите к бухте сегодня, лучше во второй половине дня! После двух недель непрекращающейся жары вода должна быть потрясающей. — ¡Gracias, señora! — шепнул омега на ломаном испанском единственную знакомую ему фразу. И хотя он был уверен, что удаляющаяся в ярких красках цветущего зелёного лета тётушка уже не видит и не слышит его, всё равно поиграл в воздухе пальцами ей на прощание. Чимин боялся обернуться. Но страх этот был представлен лишь приятным трепетом, до костей разъедающим его мягкое существо. Он боялся, поскольку знал, что взгляд вновь встретят чужие глаза. Внимательные. Забирающиеся своей бдительностью под самые рёбра. Иногда Чимин думал, что обычный смертный человек просто не предназначен для любви такой силы и таких масштабов, какую он испытывал к мистеру Чону. Иначе почему его сердце болезненно скулило всякий раз, стоило лишь ненавязчиво мужчины дотронуться? Всего единожды на него посмотреть? Так, словно вот-вот даст трещину, а в следующую минуту – со звоном расколется. — Тюдора решила заняться работой, потому что ты снова наговорил ей лишнего? — склонив голову в профиль. — Терпеть меня тоже часть её работы. Чимин рассмеялся, забавно скуксив свой отнюдь не вписывающийся в общую картину лица носик. Чонгук больше всего обожал крошечные мимические морщинки на его конопатой переносице, появляющиеся из-за улыбки. — Ты невыносим, знаешь? Ответом последовало молчание. Только тогда омега обернулся окончательно. И почти сразу, поддавшись воле большой шероховатой ладони, призывно поглаживающей колено мужчины через ткань льняных брюк, он сделал несколько шагов ближе. Чтобы расположиться на этом самом колене, а виском утомлённо привалиться к широкой груди. Поло супруга пахло табаком. Обычно Чонгук, безупречно внимательный к деталям своего образа, пользовался тяжёлым мускусным одеколоном от какого-то английского бренда. Но в Испании было душно настолько, что малейшая нотка постороннего аромата казалась назойливой и в конце концов вызывала тошноту. С парфюмом пришлось на время расстаться. Пальцы альфы скользнули вдоль чужой поясницы и ухватили мальчишку поперёк талии. Чонгук наконец дорвался до своего. Вопль зверского притяжения, молитвой звучащий в ушах с самого утра, ненадолго притих. Потому что мужчина на него откликнулся.  Он прижал Чимина ближе. Параллельно выдыхая ртом табачный смрад, носом приник к шее. Сцеловал горькие капельки пота, скопившиеся близ подбородка омеги и от вожделения напротив кажущиеся сладкими. После чего – дорожкой таких же ханжески коротких поцелуев поднялся к уху, выглядывающему из-под рыжих волос. Мальчишка всегда трясся или мычал, когда играючи Чонгук позволял себе опалить дыханием его мочку. Разумеется, если он успевал сделать это до того, как Чимин начинал упрямиться. Сегодня мужчине не повезло. — Элден, — несмелые толчки в плечи заставили альфу отдалиться. — Я не люблю грубые отказы. — Уж прости, — губы омеги сами собой растерянно поджались. В последнее время Чонгук считал их особенно манящими. Связано ли это с тем, что теперь, после заключения брака, они принадлежали ему одному? С предыдущим мужем даже в первые месяцы совместной жизни альфа подобного не испытывал. — Ты ужасно пахнешь дымом. Чонгук усмехнулся. Они оба распознавали в словах Чимина обманчивую отговорку. Одну из многих предшествующих. На деле же мальчишка и правда избегал близости. Может, потому что на него действовало волнение. А может, просто потому что юноша хотел, но не умел верно реагировать – мистер Чон был для Чимина первым и единственным опытом тесного общения с мужчинами. С ним в вопросе отношений мальчишка научился многому. Всему. Кроме, разве что, кокетства. Для практики не нашлось поводов – ни разу за три года они не делили постель. Вообще-то мистер Чон не был хорошим человеком. Он не мог похвастаться благородством. Деньги развращают сознание, а затем развязывают руки – так говорят люди, и они, безусловно, правы. Именно поэтому, если бы хотел, Чонгук взял бы Чимина в тот же день, как впервые увидел. В гримёрной старого кабака, где юноша выступал; в автомобиле после предложения подвезти или в своём номере на двенадцатом этаже отеля «Bostonloud» – а может, в каждом из вышеперечисленных мест. Порой достаточно пары лестных фраз, всего капли своенравия и нескольких купюр, чтобы заставить омегу забыть о принципах. Но Чимин производил впечатление совсем другого человека. Неподходящего для развлечений, бескомпромиссного, несмотря на возраст. Мужчина жаждал обаять его. Не одурачить. Тогда, три года назад, Чонгук считал, что делает это потехи ради. Что пытается, пережив развод с первым, наскучившим мужем и бесконечное количество однодневных интриг, напомнить себе о молодости с её весёлой игрой в тяни-толкай и не менее весёлыми попытками добиться чьего-то расположения. По первоначальному плану их связь должна была завершиться уже через месяц, в лучшем случае – два. Закончиться бессонными, жаркими ночами на квартире Чонгука в Лос-Анджелесе и болезненным для обоих разрывом. Альфа сам не заметил, как ослабил бдительность. Как поддался. Как позволил проклятию чудовищно красивого лица Чимина, его изнеженного сердца пустить в свои лёгкие метастазы. Почему его связали чувства? Они зародились в тот же миг, что и влечение? Давно? Возможно, когда их глаза впервые столкнулись в «Tenido». Зелёные зеницы «бостонского ангела», сияющего, подобно огню самой алой зари, и чёрные склеры монстра, наблюдавшего за пожаром на сцене из-за дальнего столика. В ту ночь мистер Чон отмечал удачно окончившиеся торги в обществе своих инвесторов. Ему было тридцать шесть. Чимин же, нарядный и блистающий в мерцании софитов, исполнял «Solitude». Он пел как Бог. Гораздо лучше самой Эллы Джейн Фицджеральд, если позволите. И накануне ему исполнилось семнадцать. Всего семнадцать... Впрочем, также возможно, что чувства Чонгука появились не сразу. Возможно, он ощутил их мрачное давление внутри себя уже после того, как начал ухаживания. Альфа завоёвывал доверие мальчишки терпеливо, напористо и долго. Разговорами по стационарному телефону, письмами и встречами. Призрачного присутствия Чонгука вокруг омеги постепенно делалось настолько много, что игнорировать его стало невозможно. Билеты в театр. Цветы – исключительно лилии – для которых в маленьком доме матери мальчика заканчивалось свободное пространство. Украшения. Обещания, исполненные в кратчайшие сроки. Поступки. Скоро мистер Чон начал осознавать, что оказался на поводу, подобно одержимой дворняге. Однако он добровольно, уже по самую макушку, влез в липкий азарт и не смел останавливаться. Через год, в качестве вознаграждения, Чонгук украл у Чимина поцелуй. Через полтора – узнал, что мальчишка придерживается старомодной морали, поэтому, невзирая на эмоциональную близость, согласится отдаться ему физически только после замужества. И мужчина был готов ждать. Он позволял Чимину вить из себя верёвки. Позволял ему всё. Потому что к тому времени уже твёрдо убедился в своём намерении полностью распоряжаться его дальнейшей судьбой. Чонгук любил крошечную джазовую певичку из «Tenido». И пусть страсть его была грязной, запутанной, неправильной, она оставалась непререкаемой. В декабре 97-го мужчина одержал свою главную, но не последнюю победу. Он добился кроткого «да» Чимина на предложение о помолвке. — И правда. Я уж было успел понадеяться, что ты любишь меня любым. Даже... Как ты там выразился? «Воняющим дымом»? — Пахнущим, — поправил Чимин, подтягивая на второе бедро Чонгука свои согнутые в коленях ноги. Рядом с мистером Чоном оставаться было опаснее, чем в любой другой точке мира. Где бы ни находился, он – живая мишень для акул криминального бизнеса Америки. Но, как ни странно, в объятиях огромных бережных рук омега чувствовал себя исключительно защищённым. — В твоём возрасте пора переставать верить в сказки о святой неукоснительной любви, Элден. Я бы не стал целовать тебя даже при смерти, если бы от тебя пахло табаком так же, как сейчас. — А ты ведёшь себя всё хуже, Чимин. Это твой подлинный характер? Омега забавно скуксился в ответ на чужой упрёк и тут же прильнул губами к полосе шрама, обрывающейся прямо под уголком рта супруга. А тот улыбнулся. Неполноценно, но как сумел. — Глупая певичка, — бросил, хрипло посмеиваясь. Чонгук никогда, за исключением крайне редких и крайне вопиющих случаев, не злился на Чимина всерьёз. Не раздувал скандала из пустяка. Зачем? Чтобы довести мальчишку до слёз, лишний раз продемонстрировав своё вербальное превосходство? Или чтобы указать омеге его место? Но Чимин о своём месте прекрасно помнил, и оно было «за» мужем. Не в его ногах. Чонгук видел принципиальное различие между двумя этими понятиями, часто смешивающимися в глазах большинства других альф: ему не нужно было унижать Чимина с целью добиться покорности. Изнеженный хорошим к себе отношением, омега уступал сам. Из уважения. — Мама прислала нам открытку из Бостона. Поздравляет с медовым месяцем и первым совместным путешествием. Думаю, вечером тоже напишу ей письмо. Хочешь передать что-нибудь? — Твоя мать считает меня мерзавцем. — Она всегда хорошо разбиралась в людях, — передёрнул Чимин плечами, однако, мудро не развивая раздражающей их обоих темы, говорить продолжил совсем о другом. —  Хочу положить в конверт ракушки, которые мы заметили вчера на побережье. Мама ни разу не приезжала на море, они точно ей понравятся. Соберём, когда спустимся к бухте? — Займёшься этим завтра. — Завтра? Почему? Мужчина промолчал, а его недвижимые губы казались омеге отрешённо поджатыми. На деле же Чонгук продолжал смотреть на него. На вздёрнувшийся край белого костюма. Из-за положения туловища ткань прилегала к груди Чимина неплотно, и теперь альфа мог видеть, куда исчезали те редкие капельки пота, скатывающиеся с лебединой шеи под воротник. А вместе с ними ареолу оголившегося соска. Мальчишка был увлечён диалогом и абсолютно расслаблен. Однако Чонгуку претила мысль о том, что достаточно всего единожды пробежаться пальцами вдоль его спины, сосчитав позвонки, чтобы на фоне ареолы набухла чёткая вершинка. Похоже, весь скопившийся за три года голод мистера Чона решил взбунтоваться именно в этот день. Что ж, рано или поздно подобного исхода следовало ожидать. — Если не хочешь идти, я могу спуститься один. Дениэл и Шегги составят мне компанию. Здесь ведь совсем недалеко, мы быстро вернёмся, — пробуя зайти с другой стороны, жалостливо упомянул Чимин телохранителей. — Мне очень нужны эти ракушки. — Я должен повториться дважды, чтобы ты услышал меня, мой мальчик? На лице омеги пролегли хмурые морщинки. Но даже с ними раскрасневшийся от зноя веснушчатый лоб не производил никакого пугающего эффекта. Чимин знал, что спорить с Чонгуком бесполезно. Знал, что он слишком упрям для восприятия каких-либо аргументов. И знал – так уж между ними было заведено – что в мелких стычках за мужчиной держится право последнего слова. Но всё равно упорно возражал: то ли из чувства гордости, то ли из принципа. — Так трудно объяснить почему? — повторил мальчишка проигнорированный вопрос более настойчиво. Чонгук спокойно заглянул ему в глаза, затягиваясь сигарой, всё время их разговора лежавшей на столе и постепенно тлеющей. Зачем его взгляд столь ласково заискивал у Чимина встречной нежности? Омега не понимал и чувствовал себя потерянным. — Потому что я хочу, чтобы ты остался со мной. — Я могу остаться с тобой по дороге к морю! Мы ведь ради него сюда приехали. Ладонь альфы закончила конфликт беззвучно. Деликатно, почти не касаясь, костяшки грубых пальцев провели линию вдоль напрягшейся икры Чимина, его колена и выше, ко внутренней части обнажённого бедра. Омега задержал дыхание. На клеточном уровне ощущая, как жжёт изнутри лёгкие раскалённый воздух Испании, он с пристальным вниманием проследил за чередой поглаживаний Чонгука, завершившейся тем, что рука остановилась и бережно сжала ляжку. У самого края шорт. Непозволительно близко к паху. 

Живот до боли свело приятной судорогой.

Чимин был достаточно умён, чтобы расшифровать этот нехитрый намёк. Чонгук хочет, чтобы они остались вместе в спальне. Конечно. Они оба давно этого ждут. — Сегодня? — уточнил омега шёпотом. Вопрос также не требовал конкретики, поскольку мистер Чон легко улавливал контекст. Речь шла об их первой близости. — Тебе следовало предупредить заранее. — Мы здесь уже семь дней. Чимин неловко улыбнулся, пойманный на том, что ведёт себя по-ребячески. Но Чонгук не требовал многого. Не порицал юношу за страхи, которые слишком явственно отражались в мелкой дрожи его кистей. Сам мистер Чон давно не был мальчиком: не помнил своего первого секса и слабо понимал, в чём заключается суть такого сильного волнения. Наверное, Чимин просто придавал близости слишком большое значение. Тем лучше. Чонгука будоражила его невинность. В очередной раз отложив сигару, освободившейся рукой мужчина смял чужое запястье. И, откинувшись на кресло спиной, дал омеге возможность полностью распластаться на торсе. Хотел помочь ему справиться со стеснением? Или пытался эгоистично спрятать свой собственный хищный взгляд? Неважно. Он склонился над рыжей макушкой. С жадностью вдохнул аромат волос, сплетённых в косы – Чонгук бы узнал его из тысячи абсолютно идентичных. Уникальный, не имеющий аналогов. Даже запах августа в Нуэва-де-Льянес, совмещающий ноты душистых фруктов с солёным морским бризом, не сравнился бы с ним по сладости. — Боли не будет, — честно и совершенно серьёзно. Не насмехаясь и не подтрунивая. От заговорщического шёпота мужчины ресницы Чимина трепетали – он беззаветно доверял каждому слову, как личному произнесённому вслух секрету. — Я не обижу тебя. Кивнув, омега сжал чужую руку. Затем подложил её под щёку, предварительно поцелуем задержавшись на фаланге безымянного пальца Чонгука. Там, где красовалось горячее, будто после печки, простенькое обручальное кольцо из платины. Чимин носил такое же. — Знаю. Я люблю тебя, Элден. Больше к этому разговору, сидя на веранде, скучно обставленной старой деревянной мебелью, они не возвращались. Вовсе почти не говорили все следующие часы, что провели на улице в ожидании обеда – работающая на вилле кухарка должна была подать его ровно к трём. Лишь иногда перебрасывались парой дежурных фраз. О погоде и планах на завтра. Или, ненадолго оборачиваясь друг к другу, целовались. В остальное время мистер Чон курил, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица, с каким всегда наслаждался редкой для его полной тревог жизни безмятежностью. А Чимин довольствовался присутствием мужа и периодически клевал носом, пока считал количество биений сердца под тканью поло. Юноша запрещал себе спать. Его одолевал наивный детский страх проснуться и больше не застать подле себя ни этого старого дома с прудом и огромной несносной собакой, ни – самое ужасное – господина Элдена, способного уберечь от любого на свете ненастья. Снова вдруг очутиться посреди шумного неприветливого Бостона. Посреди холодных взглядов, предвзятых ядовитых мнений окружающих. Посреди чудовищного одиночества. Наверное, являйся Чонгук всего иллюзией, хрупкое нутро омеги не выдержало бы столь трагичного расставания с ним. Но он был здесь. Был рядом. Он обнимал. Гнилые половицы скрипели под подошвами его туфель. А с заднего двора, сливаясь с едва слышимым завыванием ветра под крышей и пением цикад, раздавался лай старушки Бесси.     

Никогда ещё Чимин не чувствовал себя настолько счастливым.

***

«Lana Del Rey - Art Deco»

Гостевая спальня находилась на втором этаже дома. Она была не слишком просторной и, под стать остальным комнатам виллы, чистой. Высокие стены, обклеенные старомодными белыми обоями, уродовал цветочный орнамент. По левую от двери сторону стояли шкаф с тумбой из красного дуба и накрытая смятыми бязевыми простынями невместительная постель – то, что в этих апартаментах особенно сильно не устраивало Чонгука. Он не любил места, слабо соответствующие его лаконичному вкусу, и ещё сильнее ненавидел кровати, на которых не помещался в полный рост. Может, как раз этим ему претил дом Тюдоры Видаль. А может, мужчина просто считал её виллу неподходящей для проведения в ней медового месяца. В самом деле, Нуэва-де-Льянес – тихий немноголюдный город – в качестве курорта сильно уступал Барселоне, Коста-Браве или любому другому туристическому центру Испании. Но о размеренном и уединённом отдыхе именно здесь незадолго до свадьбы просил Чимин. Мог ли Чонгук отказать? Вряд ли. В организации как путешествия, так и самой брачной церемонии, мужчина стремился потакать ему во всём вплоть до абсурда. Потому что хотел подарить юной певичке из «Tenido», по неосторожности угодившей в его плен, сказку, о которой она грезила. Потому что счастье Чимина стояло превыше мелких бытовых прихотей, которыми альфа с лёгкой руки готов был жертвовать. И потому что, будучи бизнесменом, мистер Чон усвоил одну очень простую истину, применимую ко многим в мире вещам: если хочешь крупной выгоды – неизбежны крупные вложения. Он планировал получить от Чимина куда больше, чем давал ему сам. Больше красивых слов, цветов и свадебных колец. Больше тридцати ночей в Нуэва-де-Льянес. Значительно больше денег, о которых мальчишка не знал, но которые уже лежали в банковской ячейке за рубежом на его имя, и больше подаренного ему имущества. Мистер Чон жаждал самого Чимина. Целиком и лишь для себя. Он хотел иметь неоспоримую власть над его душой и равно такую же – над телом. То было эгоистичное, полное грязного азарта желание ядом влезть в чужие плоть и кровь. А после, заполнив артерии, вены, даже клетки, управлять сердцебиением и дыханием. Чимин родился, чтобы стать невольником страсти Чонгука. И даже если сами небеса задумывали судьбу мальчика иной, они сделали достаточно, когда позволили им встретиться всего единожды, чтобы мистер Чон оспорил это решение Бога. С балкона, где мужчина стоял, локтями оперевшись о каменные перила, открывался великолепный вид на сады сеньоры Видаль. За ними простирались калитки соседских домов и дальние, расположенные полукругом скалы, прячущие в стенах своей несокрушимой колыбели лазурные океанические воды. Тучи, сгущаясь к ежедневному вечернему ливню, спасающему почву от засухи, а растения – от гибели, плотным кудрявым ворсом объяли солнце. Его свет, ещё сочащийся из проталин, обрёл пыльный лилово-серый оттенок. Дышать стало легче. Казалось, расслабилась даже природа, предвкушающая встречу с долгожданной кратковременной прохладой. И лишь красные головки растущих в цветниках хозяйки петуний уныло затрепетали на поднявшемся ветру, умоляя нескончаемый зной вновь вернуться. И зной вернётся. Чонгук как никто другой знал, каково это – подчиняться робкой воле создания, пленившего тебя своей пугающе всесильной красотой. Даже если для этого потребуется уничтожить в мире всю прочую жизнь. Чонгук обернулся. Сейчас его «создание», его мальчик, сонный от сошедшей на город тени и густого аромата озона, лежал на постели в одних только белых трусиках из хлопка, которые всегда надевал после душа. Рыжие локоны, прежде заплетённые в косы и собранные на самом затылке, ныне были рассыпаны по подушкам и мешались со складками простыней, наброшенных сверху на искрящееся веснушками тело. Сам Чимин играл с пистолетом. Держа его на весу подальше от лица и щурясь, омега пробовал крутить пустой барабан или даже поддевать спусковой крючок, однако уже в следующую минуту утомлённо клал револьвер на грудь – изнеженные пальцы немели от тяжести металла. А потом, стоило его рукам вновь обрести силы, всё повторялось заново. Начищенный до блеска наган оказывался зажатым между хилыми, молодо полными ладонями, и издавал противный тянущий скрежет. Часто этот звук значил смерть. Но Чимин, далёкий от подобного рода подтекстов, упрямо продолжал забавляться с вещью, точно ребёнок с оставленной без присмотра коробочкой спичек. Чонгук завидовал его непринуждённости. В отличие от Чимина он хорошо помнил, как за звенящим в ушах щелчком следует последний хриплый выдох человека, сопровождающийся бульканьем крови, хлынувшей у того изо рта. Но, что самое страшное, мужчина не испытывал перед этими воспоминаниями ни ужаса, ни стыда. Гибель, которую несла собой пуля, казалась ему такой же естественной, как сальные отпечатки пальцев на купюре с унылым портретом Бенджамина Франклина.

Ничего личного.

Спокойно поджав губы, взглядом Чонгук обогнул стоящую рядом с постелью тумбу. Мысленно проверил наличие «погремушек», им же выложенных из барабана во время смазки оружия: одна, три, пять, семь. Семь патронов. И упаси Господь не досчитаться хотя бы одного, когда пистолет находится в непосредственной близости от груди Чимина – мужчина сомневался, что глупая певичка вообще поймёт, что пошло не так, если пуля войдёт ему в лёгкое. — Разве я не просил не трогать мои вещи без разрешения? Чимин вздрогнул. Его большой палец, ощупывающий курок, замер, а округлившиеся глаза, последовав за грубым тоном чужого голоса, обратились к стоящему в балконных дверях мужу. С несколько долгих мгновений юноша растерянно молчал, судя по всему, пытаясь выяснить, сердится ли Чонгук взаправду или лишь притворяется. Так и не сумев разобраться, омега сделал то же, что делал каждый раз, оказываясь в неловком положении – улыбнулся. Полные губы зашлись, обнажая ровные зубы с щербинкой между верхними резцами и дёсна. Сей невинный жест – супруги не обсуждали этого напрямую, но всё было ясно без слов – служил беззвучным признанием неправоты. — Ты зануда, Элден. Кто-нибудь ещё говорил тебе об этом? Снова безымянное «Элден». Чимин не знал, почему до сих пор звал Чонгука по фамилии. Может, потому что считал, что она подходила его образу и странному англо-мэнскому акценту. А может, потому что привык: он обращался так к мужу и прежде. Почти все годы с момента знакомства. Со временем из обычного «мистер Элден» исчезло холодное «мистер», выстраивающее границы и стены. Но незыблемое «Элден», одновременно ребячливое и всерьёз почитающее чужую зрелость, сохранилось. Иногда (почти так же, как сейчас), глядя на Чонгука, присматриваясь к строгой выправке плеч или высокому лбу, подчёркнутому одновременно крупным покатым носом и всегда уложенными волосами, омега думал о том, что его фамилия звучит сексуально. Что мужчина весь, от головы до пят, несмотря на возраст, который среди несведущей молодёжи принято именовать «началом внешнего упадка», хорош собой. И тогда бёдра Чимина непроизвольно сжимались в надежде унять нестерпимый внутренний зуд. — Положи на место. Сухая просьба без намёка на нежность заставила мальчишку сердито хмыкнуть. Скорее потому, что Чонгук не позволил очарованию лукавой улыбки на себя повлиять, чем потому, что упрямство мужчины действительно его задело. — Не хочу, — Чимин неумело поднял револьвер выше по направлению к мистеру Чону. Навскидку прицелился в сердце. И пусть мужчина полагал, что, даже приставив дуло полностью заряженного нагана в упор ко лбу, этот омега вряд ли сумел бы задеть выстрелом хотя бы ухо, он всё равно недовольно сложил руки в карманы брюк. Линия челюсти острее проявилась на фоне лица. То ли в молчаливой просьбе, то ли в последнем терпеливом предупреждении. — Тот, кто уже на прицеле, не может диктовать условия. Ты сам так говорил. Под давлением босых ступней скрипнули рассохшиеся деревянные половицы. Чонгук сделал шаг глубже в комнату, и омега почувствовал, как приятно пахнет его одежда, напитавшаяся уличной прохладой. — Тогда стреляй. Светло-рыжие брови сошлись у переносицы, спровоцировав появление нескольких неглубоких морщинок. Чимин нахмурился. Он делал это по-особенному обаятельно, если туго соображал, находясь в полудрёме. — В нём же нет патронов? — уточнил мальчишка, с опаской оглядывая пустой барабан, и альфа кивнул. — В чём подвох? На последний вопрос мистер Чон не посчитал нужным ответить. Неторопливо пересекая слабоосвещённую спальню, периодически он притормаживал или останавливался вовсе, давая омеге шанс сориентироваться и снова навести прицел. Всякий раз, как расстояние сокращалось, совершить холостой выстрел, тем самым выиграв спор, становилось всё проще. Но ни одной из предоставленных возможностей Чимин воспользоваться не мог, а его руки, напротив, била всё более крупная дрожь. Пальцы до побеления узелков на сгибах сдавливали стальной каркас. Глаза напуганно сияли. Наверное, мистер Чон знал об этом забавном психологическом трюке – вот, в чём заключался его скрытый подвох. Умом понимая, что барабан револьвера пуст, омега не смел заставить повиноваться мышцы. Всё его естество, чистое, словно горный ручей, и не приспособленное ко злу, противилось даже мысли о том, чтобы выжать крючок до щелчка, когда кончик пистолета почти уже обжигал чужую грудь пороховым дыханием. Воображение провоцировало появление в голове чудовищных картин: о том, как он ошибается. О том, как в барабане – ныне действительно пустом – неожиданным образом появляется один единственный патрон, который в дальнейшем отнимет у Чимина всё. Которым по собственной глупости мальчишка остановит сердце Чонгука – то, что ещё неделю назад пред алтарём поклялся из последних сил беречь и лелеять. И голос презренно спирало. Хрип останавливался где-то в глотке, вынуждая хмуриться от приступа удушья. Чимин был слишком молод. Он любил этого мужчину искренне и слепо – настолько сильно, что даже в теории, забавы ради, не мог желать ему смерти. Зато мистер Чон не был обременён тем же наивным великодушием. Сделав последний шаг к постели и коленом сквозь ткань льняных брюк подперев деревянное изголовье, он окончательно остановился. Его лицо, улыбающееся из-за шрама привычно насмешливо, в тот момент не казалось Чимину снисходительным и дружелюбным. Именно такой была сторона Чонгука, с которой прежде ему доводилось встречаться всего несколько раз. Являющая миру обычно скрытые за титаническим спокойствием гнев и холод. Юноша уважал в мистере Чоне даже эту черту, но с тем же успехом инстинктивно её опасался. Он подозревал, что так – скучающими, превосходящими во власти карими глазами – альфа смотрел на людей, которые серьёзно его огорчали. Чимин не пробовал, но догадывался, что «серьёзно огорчать» Чонгука не следует. — Не буду, — едва слышно произнёс мальчишка, сдаваясь. Он развернул револьвер тыльной стороной к мужу и, приподнявшись, осторожно отложил его на тумбу. Туда же, откуда взял ранее. Чонгук коротко проследил за сим движением, не предпринимая никаких встречных действий. — «Occidure aut occidi», моя певичка. С губ омеги успевает сорваться единственное трепещущее «что?», прежде чем правая рука мужчины накрывает нижнюю часть округлой челюсти, обхватывая со стороны шеи, и рывком валит его на подушку затылком. Чонгук не напирает. Не сжимает и не душит. А рука его, несмотря на мертвенную непрерывную фиксацию, практически не причиняет боли, за исключением тянущего давления, оказываемого на кожу. Но Чимин всё равно цепляется за чужое крупное запястье обеими кистями. Он способен дышать носом (кислород мужчина учтиво не перекрывает, и за это омега благодарить его не стал бы), но, изнеможённый от тревоги, всё равно шумно втягивает воздух только ртом, распахнув полные обкусанные губы. Те соблазнительно, почти призывно мерцают от слюны, будоража в альфе тот же голод, что охватывал его и на веранде виллы в полдень при виде обнажившейся мальчишеской груди. — Лежи, — потребовал Чонгук, пресекая первую и единственную попытку Чимина подключить к сопротивлению напряжённое тело. Он улыбнулся снова, уже более тепло, почувствовав, как заходится от волнения в тисках сухих пальцев крошечный кадык. Видя, как дрожат в негодовании прямые светлые ресницы и как собирают на постели простыни изящные ноги. Мужчина уже почти забыл, насколько сильно влекли его эти ноги с юной припухлостью бёдер и красивыми выступами колен. Лёгкие Чимина охватил табун мурашек. Наверное, они же оказались виноваты в том, что на его локтях поднялся дыбом редкий пушок волос. Он был напуган взаправду, несмотря на то, что хорошо знал – мистер Чон никогда не причинит намеренного вреда. Просто... Огромной ладони, сейчас держащей его шею, не был необходим пистолет, чтобы диктовать свою правду. Если бы Чонгук хотел, ему бы, вероятно, хватило сил раздавить его. Вот так легко. Всего единожды напрягшись, сломать хрупкую трахею. Возможно, мистер Чон даже не вспотел бы, и о том, что Чимин вообще когда-либо дышал в его объятиях, свидетельствовали бы лишь вздувшиеся на его кисти вены. Чужая сила и та непосредственность, с которой мужчина применял её, одновременно беспокоили омегу и причудливым образом распаляли. Он сам не заметил, как первые капельки природной смазки испачкали между ягодицами бельё. — Я не люблю, когда на меня наставляют пистолет, — наклонившись, губами альфа прижался к рыжей макушке. Он говорил ласково, но чётко, ни на мгновение не смягчая хватки. И в какой-то момент Чимин позволил себе расслабиться, подушечками пальцев огладив обручальное кольцо альфы, даже более горячее по сравнению с температурой его ладони. — И я очень стараюсь во всём уступать тебе, Чимин. Но если я когда-нибудь о чем-нибудь говорю, — продолжил Чонгук, вероятно, имея в виду многократные просьбы не дотрагиваться до оружия без позволения, — тебе не нужно меня испытывать. Просто делай так, как от тебя того требуют. Мы друг друга поняли? — Элден, я... — Кивни, если поняли, — вновь целуя макушку и губами спускаясь к веснушчатому лбу. — Я тебя отпущу. Чимин хотел сказать ещё что-нибудь, но не стал издавать и звука – лишь выдохнул растерянно. Его голова дёрнулась вперёд сама, податливо кивая. Тогда Чонгук выполнил обещание: выпустив из хвата руки шею, бережно поддел ногтем пульсирующую жилку на ней. Следом подбородок, тоже пострадавший от прежнего грубого обращения, и, наконец, щёку. Последним пальцы обогнули ухо Чимина, заправив за него яркую, убранную с глаз прядь: омега беспрепятственно смотрел на мужа, невинно и обиженно – как смотрит лань на загнавшего её в угол охотника. Было в его взгляде и нечто ещё, совсем нечитабельное. То, что удалось бы только почувствовать. С сомнением наблюдая за отсутствием протеста в реакции Чонгука, Чимин приподнялся на локтях. — Смышлёный мальчик, — тыльная сторона ладони мистера Чона опустилась на худое плечо, а затем, следуя искусственно созданной траектории, щекотливо очертила лопатку. В череде прикосновений не было ничего излишнего. Ничего пошлого. Но даже Чимин, совсем не имеющий опыта взрослой близости с мужчиной, понимал, какой смысл вложен в эти сдержанные ласки. Ему без труда удавалось разобрать неозвученные намерения Чонгука в его мимике. Чуть опущенных веках. Глазах, взгляд которых давно и совершенно открыто зацикливался то на его гладко выбритых голенях, то на часто вздымающейся груди. И симметрично взбухшие вершинки сосков, возвышающиеся над взбугрившейся от прохлады ареолой, стоили того, чтобы смотреть на них. Прямо сейчас в руках мистера Чона билось кроткое существо, которое он жаждал опорочить три минувших года и ради которого столько же воздерживался. Терпение иссякало по мере того, как разрасталось притяжение. Чонгук пошёл на многое, чтобы сделать мальчишку своим, и больше ждать не планировал: он хотел взять его. — Обещал, что не сделаешь больно, — напомнил Чимин невзначай. Страх сник и на место его пришли отчаянные, но знающие границы допустимого капризы. — И соврал. — Разве соврал? — Ты швырнул меня, — пружины матраса скрипнули, а мистер Чон тяжело присел рядом на постели. Его дыхание обожгло сперва только мочку уха омеги, затем всё его целиком. Скоро, так же медленно, как скользнули вдоль бледного живота шероховатые пальцы, кончик его языка облизал раскрасневшийся хрящик. Чимин отпрянул. Настолько, насколько позволяла вторая рука Чонгука, придержавшая его за бок. — Так не поступают с теми, кого боятся расстроить, Элден. Альфа тихо рассмеялся. Он в одно движение вернул мужа на прежнее место и вновь прислонился к его виску. Голос, совмещающий в тоне благосклонность и настойчивость, вместе с поцелуями осыпался на волосы, ровный лоб, темя. — Я сделаю это снова, если лишь так мне удастся обуздать твой характер, — спокойно настигая Чимина, Чонгук льнул ближе к его телу и эмоционально сияющим глазам. Юноша поддавался. Там, на кровати в маленькой гостевой спальне дома Тюдоры Видаль, отступать ему было некуда. Да и само желание побега постепенно вязло в чужой уверенной нежности, заставляя вспомнить: он там, где должен быть. Он делит постель с мужчиной, к которому испытывает чувства и которого называет супругом. Наверное, просто пришло время подарить ему себя? Стоит ли переживать об этом? — Обними меня. Какую именно суть вкладывал мистер Чон в понятие «объятий»? Чимин не мог знать наверняка, но ощущал, что эта просьба является одной из тех, с которыми ему не следует пререкаться. Не только потому, что мужчина этого требовал. Просто его собственное нутро считало любую из интерпретаций просьбы чем-то правильным.

Ему очень хотелось обнять Чонгука.

Руки сами собой двинулись навстречу, вовлекая чужие плечи в неполноценное, разорванное посередине кольцо – величины предплечий недоставало, чтобы свести за широкой спиной мистера Чона кисти. Мужчина улыбнулся. Он наклонился и поцеловал Чимина губами, ещё хранящими горькое послевкусие табачного дыма, а в следующее мгновение рот омеги принял его язык. Тонущий в подушке затылком, нуждающийся, Чимин немо распахивал уста, вместо того чтобы пробовать вести или хотя бы быть ведомым – он уже умел целоваться, владел этим навыком практически в совершенстве, но именно сейчас почему-то забывал даже дышать. Чонгуку это нравилось. Нравилось сводить неискушённое дитя с ума, ничего толком для этого не предпринимая. Мистер Чон навалился сверху. Контролируя положение тела, чтобы не задушить мальчика своим весом, им же он вжал Чимина в простыни. Одно из крупных бёдер решительно поднялось выше. Коленом разомкнув тесно стиснутые ляжки, нога подобралась непозволительно близко к ткани трусиков: в получившемся положении она замерла и не двигалась до тех пор, пока разнервничавшийся Чимин не прекратил ёрзать, а после – возобновила трение. Через брюки Чонгук не чувствовал сочащейся сквозь бельё влаги. Насколько мокрым омега стал из-за его незамысловатых манипуляций он заметил лишь тогда, когда опустил вниз руку, чтобы дотронуться до Чимина пальцами. Каряя радужка, на свету отливающая цветом апельсиновой цедры, потемнела. Кадык жадно дрогнул. Чонгук не без усилий пристыженно подавил в себе порыв расстегнуть молнию брюк и, накрыв рот юного мужа рукой, безо всякой прелюдии ворваться в его неподготовленное тело. Он позаботится о том, чтобы омега не узнал об этом жестоком, спонтанном желании. Во всяком случае, сегодня. — Ты потрясающий. — Элден... — взмолился Чимин, отчаянно захлёбываясь своим шёпотом. Но фигура в его объятиях уже целиком взобралась на постель: расположив между раскрасневшимися коленями и вторую ногу, мистер Чон постепенно сошёл поцелуями ниже вдоль встревоженно подрагивающего тела. Мужчина не создавал на светлой коже отметин, хотя нутро время от времени ревностно требовало вгрызться зубами в плоть. Он хотел, чтобы все туристы на побережье северной Испании, поглядывающие на Чимина сквозь стекла чудаковатых солнечных очков, опускали глаза при виде отпечатков челюстей на тоненькой шее. Но не смел позволить себе подобного. Ведь и без того подло приобщал мальчишку к собственному греху – Чонгуку никогда не искупить его. Никогда не получить прощения небес за то, что разрушил этому чистому существу судьбу. Чимин должен был принадлежать другому человеку. Хорошему. Музыканту или, может, подающему надежды юристу. Своему ровеснику с ясным прошлым и перспективным будущим. Мистер Чон знал, – знал с самого начала – что стремится обладать тем, к чему не может иметь отношения. Но, надо же, какая досада! Чимин уже находился в его западне. Дышал загнанно, слабо ерошил пальцами короткий набриолиненный волос. Добровольно предавал свою жизнь, свою веру, свою невинность. Он выбрал себе в партию убийцу. И Чонгук его не отпустит. Даже если однажды омега будет умолять об этом. Никому не позволит смотреть в глаза – заболоченные озёра – и на огненно-рыжие локоны – горящие близ тех болот торфяники – с той же преступной страстью, какую испытывал к ним сам. Языком собирая на плечах и шее мальчишки веснушки, альфа вдыхал его запах. Кружащий голову аромат наивной молодости и чудовищного возбуждения, которое Чимину, как бы он ни старался, не удавалось подавлять. Омега всё чаще облизывал губы. Те распахивались в кратких вдохах и болезненно пересыхали каждый раз, когда он чувствовал покалывание горячей слюны, остающееся в напоминание о приходящихся на те же места поцелуях мужа. Стены спальни впитали скрип ножек кровати, сливающийся с шумом начавшегося ливня – шорох дождя проникал в дом через открытый балкон. Мистер Чон добрался до ключиц. Затем потянулся ниже. И Чимин встретил его стоном, но тут же стыдливо попытался воспротивиться настойчивым ласкам – мужчина ответил на это тем, что свободной рукой сдавил на весу хрупкие, мешающие запястья. Левая же его ладонь обхватила одну из худых грудок, пока ртом он приник ко вставшему торчком соску на второй. Чимин навсегда запомнит первое настолько откровенное прикосновение Чонгука. Запомнит силу, с которой жаждали изучить каждый его дюйм большие, мозолистые от тяжёлой работы в далёком прошлом пальцы. Запомнит зуд внутри, усиливающийся с интенсивностью игр мужчины – альфа всё грубее втягивал губами ареолу, изредка лишь прерываясь на то, чтобы выпустить сосок изо рта и подразнить его вершинку кончиком языка. Кажется, мужчина был одержим. — Элден, — тихо привлёк мальчишка к себе внимание. Чонгук неохотно откликнулся, раздражённый тем, что его вновь вынудили прерваться. — Можно мне тоже потрогать? Бровь мужчины выразительно изогнулась. Он и сам не до конца понял, чему именно удивился: резкой просьбе Чимина или его внезапно пробудившейся смелости. Тем не менее Чонгук вновь пошёл на поводу у мерцающих, воспалённых глаз и, выпрямившись, отпустил чужие руки. С секунду те так и держались на весу, несмело робея, но после – уверенно потянулись ближе. Осторожно забрались под ткань поло. Огладили уже не такой крепкий, как в двадцать, но по-прежнему скульптурно вырисовывающийся торс. Почти постоянно, скользя ладонями выше от линий вен под пупком мистера Чона, Чимин напуганно останавливался, сталкиваясь с его многочисленными шрамами, спрятанными за одеждой. Маленькие и протяженные, поверхностные и выпяченные от того, что рана когда-то была очень глубокой – они были разными. Полосы осыпали пресс, часть груди, лопатки и спину – омега знал, потому что неоднократно видел супруга без верха в быту, пусть они и не занимались любовью прежде. Всякий раз Чимин порывался спросить о происхождении каждого из ранений, но всякий раз – прямо как сейчас – считал момент неподходящим и молча жалел чужое тело. Ему не нравилось думать о том, что когда-то Чонгуку приходилось терпеть боль. Так много боли. — Что ты делаешь? — посмеиваясь довольно, едва не урчаще поинтересовался мужчина. Сквозь ткань поло он поймал на себе чужие руки и аккуратно смял их одной своей. — Тебе не нравится? Действия Чимина походили скорее на баловство, чем на прелюдию. Однако Чонгук солгал бы, если бы ушёл в отрицание. Удовольствие сейчас приносил один только его вид – растрёпанный и старательный. Порой простота юноши переходила черту и выглядела наигранной, но альфа знал, что Чимин совсем не умеет притворяться. Ни чтобы обмануть. Ни, тем более, чтобы распалить. И мысль об этом – о том, что этот омега вправду совсем ещё мальчик – заставляла Чонгука хмуриться от пульсаций в паху. Он испортит его. Мужчина промолчал. Вскинув предплечья, так же беззвучно снял поло через голову и ухмыльнулся тому, как потерянно увеличились у Чимина зрачки. Однако ладони мальчишка не убрал. Тяжело дыша, с ещё большим восторгом продолжил описывать невидимые узоры на рёбрах альфы и его огромной – наверное, вдвое больше охвата плеч омеги – груди. Вещь Чонгук ненужной тряпкой отбросил к самому изголовью кровати, забыв её на свободной подушке. — Приспусти, — кивнул он Чимину в ноги. Тот сразу понял, о чём идёт речь, и зарделся сильнее, но спорить не стал. Не хотел. Руки переместились на собственные бёдра, а оттуда потянулись к резинке трусиков, нерешительно её поддевая. Чонгуку казалось, что мальчишка стягивает бельё целую вечность, приподнимая таз и тут же смыкая ляжки в непосредственном стремлении прикрыться. Когда клочок ткани уже висел на худых лодыжках, одной рукой мужчина окончательно сдёрнул его с ног. Другой – задержался на аккуратных, поджатых в стеснении ступнях омеги, разминая их крошечные пальчики. Чимин всегда выглядел прекрасно – от первой встречи до настоящего момента. Спящим и по утру. Наряженным в пёстрые сценические костюмы, которыми восхищались посетители джаз-клуба, и одетым в простенькое потёртое ночное платье без рукавов, которое носил дома у матери. Но особенно привлекателен он был сейчас. Полностью обнажённым. И эта порочная красота лишала способности трезво мыслить. Желтовато-серый свет стянутого полупрозрачными грозовыми облаками солнца через окна отбрасывал тени на его фарфоровую фигуру. Белые в мелкую алую крапинку веснушек плечи содрогались и ёрзали, пытаясь унять щекотку, вызванную спадающими на них волосами. Губы изгибались наподобие улыбки – немного растроганно и нервно. Не отрываясь, мужчина наблюдал за утончённостью бёдер. Уголки тазовых костей выпирали под незначительно возвышающимся над ними животом. Чимин уже достиг того возраста, когда тело позволило бы ему беспрепятственно выносить здорового ребёнка – Чонгук не мог перестать думать об этом, хотя изначально планировал всерьёз обсудить с омегой вопрос рождения наследника не раньше следующего года. Он быстро утратил былую уверенность в том, что готов следовать своим же ориентирам: теперь намеченный срок сократился до конца медового месяца. Верно. Мистер Чон желал услышать о беременности уже в сентябре, чтобы к середине мая 99-го Чимин подарил им младенца.

Сына с его глазами. Зелёными.

Но пока это было неважно. Куда значимее оставались колени мальчишки, к которым Чонгук льнул щекой, слегка колючей от утренней щетины. Чимин желал его. Противостоять этому чувству у него не выходило. Мужчина видел это в кровоточащих, обкусанных губах. Уверенность подкреплял периодически заметно напрягающийся и дёргающийся в истоме живот. Иногда судорога сводила мышцы с такой силой, что мальчишка непроизвольно хмурился, а его природный запах становился тяжелее и слаще, чем наталкивал на догадки об очередном выделении смазки. Чимин истекал ею безбожно – трусики, уже снятые и валяющиеся где-то на коврике близ кровати, насквозь напитались влагой. Понимал ли мальчишка, что его распущенное тело тем самым готовилось принять мужа? Наверное, понимал, но благонравное воспитание не позволяло ему даже примириться с этой мыслью, не то что её озвучить. Теперь робость, свойственная возрасту и отсутствию опыта, была единственным звеном, отделяющим «бостонского ангела» от абсолютного грехопадения. Омега лежал на постели открытым и голым, его бёдра тряслись, а на вставших сосках после предыдущих поддразниваний ещё не успела высохнуть слюна. Но он упрямо не смотрел Чонгуку в глаза. Мокрые от накативших слёз блаженства ресницы прятали потупленный взгляд, словно лишь так Чимин ещё мог сохранить крупицы чистоты. Омега ошибался. Ни опущенные глаза, ни пылающие от стеснения щёки, ни даже попытки скрыть свою страсть не помогли бы ему сбежать. Не помогли бы уклониться, всё таким же нетронутым уйти из этих объятий. У терпения Чонгука тоже были пределы – и он достиг их сейчас. Чимин принадлежал ему. Большие ладони альфы, покоящиеся на коленях омеги, прошли путь глубже вдоль внутренних сторон бёдер и надавили. Попробовали развести. Сперва едва ощутимо, судя по всему, проверяя, прислушается ли к жесту Чимин. Но тот безмолвно помычал, напротив, сводя вместе ляжки, и мистер Чон улыбнулся ему снова. До чего капризен был этот несносный мальчишка. Кого он испытывал? Себя или Чонгука? Надавив на бёдра ещё раз, уже с большей настойчивостью, желаемого мужчина таки добился – ему повезло раздвинуть неподатливые ноги, вытянутые на носках. От предвкушения в паху потянуло снова. Теперь нестерпимо. И мистер Чон трижды проклял ненавистные брюки. Однако на то, чтобы ослабить ремень или хотя бы расстегнуть молнию ширинки, не нашлось лишней минуты: не отрываясь, Чонгук вникал в эмоции Чимина и новые, открывшиеся ему грани. Небольшой эрегированный член омеги, ранее сомкнутый между ногами, освободился и прижался к идеально гладкому лобку. Чимин был чисто выбрит, кое-где с кожи ещё не исчезли крошечные царапинки, оставленные станком. Последнюю неделю, проведённую в Нуэва-де-Льянес, мальчишка следил за собой каждый день, чтобы произвести на мужа соответствующее впечатление, если дело дойдёт до близости. Он наивно хотел стать самым желанным из всех любовников, с которыми Чонгуку когда-либо приходилось коротать ночи. Параллельно с тем, как вдоль головки скатилась капелька предэякулята, с уст мужчины сорвался взбудораженный зрелищем выдох, сопровождаемый сглатыванием скопившейся во рту слюны. Не выдержав, ладонью мистер Чон коснулся подтянутой мошонки – маленькой, как и всё остальное в этом несчастно хилом теле. Не осторожничая, с чётким знанием того, как именно с Чимином нужно обходиться, альфа сжал её, прежде чем пальцами очертить ведущий к промежности шовчик кожи. Мальчишка же, млевший в его руках, тут же отчаянно покачал головой и тазом подался назад. — Элден, — раздалось беспомощно, но настолько строго, будто для возмущения действительно нашлись поводы. Реакция Чонгука позабавила. Наверное, она даже вызвала в нём приступ умиления и едкой жалости к столь встревоженному существу. Но, справедливости ради, умиление и жалость были последними чувствами, которые сейчас могли бы хоть немного на мужчину повлиять. Чимин впервые на протяжении всей прелюдии решился поддержать полноценный зрительный контакт. Раздражённый, покрасневший белок глаз так же мерцал от слёз, однако взгляд преобразился. Он смотрел очень смело. Так смело, что напоминал альфе уже не изнеженную лань, а дикую кошку, вдруг зачем-то решившую бороться за честь с выбранным ею же партнёром. Непокорность была омеге к лицу, но Чонгук не воспринимал её всерьёз. В действительности он думал лишь о том, как надломится этот взгляд, когда он войдёт в него. Когда первым толчком собьёт всё напускное своенравие. Когда заставит подчиниться, и единственное, что мальчишке останется – от стона к стону терять себя в нескончаемой погоне за удовольствием. — Я сделал тебе больно? — спокойно поинтересовался мужчина и, не дождавшись ответа, продолжил: — Если нет, прекращай так себя вести. Чимин поджал губы. Обиженный чужой резкостью, но не нашедшийся с объяснением, он шепнул краткое «извини». Притянув мальчишку обратно за ногу, мистер Чон попросил прощения тоже. Молча – поцелуем в голень. Затем, дорожкой подобных касаний губ поднялся к лодыжке, откуда проложенным маршрутом преодолел расстояние до самого основания бедра, заведомо зная, что единственная попытка Чимина сопротивляться ему станет последней. Завершающий поцелуй пришёлся на складочку бедра у сгиба ноги. Рядом с ней, на лобке Чимина, вырисовывалось очаровательное родимое пятнышко – оно находилось настолько близко к члену, что его легко скрывало бельё любого кроя, какое бы мальчишка ни носил. Сейчас мистер Чон видел это пятно впервые. Никогда за минувшие сорок лет жизни он не смел даже представить, что однажды, в самом расцвете зрелости, его утолённый годами сексуальный голод снова всполыхнёт в груди искрами при виде крошечной, не имеющей какого-либо сакрального смысла кляксы на чужой коже. Ухмыльнувшись, мужчина мокро вобрал её в рот, выбив откуда-то сверху растерянный, жаждущий стон. Но долго он в одном положении не пробыл. Довольствоваться малым Чонгук устал: его пальцы парой нажатий развели ягодицы омеги, открывая для языка больше искушающего пространства. — Не нужно, — уязвлённо зашептали выпяченные мальчишеские губы. Чимин заметался на постели, хотя ног учтиво не сводил, боясь столкнуться с неумолимо грубым откликом на это мистера Чона. Он не мог дышать, не мог даже поддерживать речь без заиканий: звуки расплывались, срываясь с уст, так же ловко, как таяло мороженое в лучах ядовитого испанского солнца. Чимину казалось, что он умрёт или, как минимум, потеряет сознание от стыда, если Чонгук продолжит. Однако, вопреки его воле, ни того, ни другого не случилось. Скоро горячее скольжение вдоль ложбинки языка альфы украло у юноши последние силы. О пересечении черты, именуемой точкой невозврата, свидетельствовали рассредоточившиеся вдоль тела омеги иглы покалывающего соблазна. И взгляд мистера Чона из-под полуприкрытых век, чертовски довольный происходящим. — Элден! Элден, пожалуйста! Чимин выгнулся на кровати дугой, локтями уперевшись в матрас и провоцируя сим невыносимо громкий в блаженной тишине спальни скрип старых пружин. Альфа поймал его почти сразу же, руками в нужном положении фиксируя дёргающиеся ноги и нижней частью собственного лица хищно погружаясь глубже в ягодицы. Влага мальчишки обильно окропляла молочные ляжки, не говоря уже о самой промежности, на ощупь липкой от соков – Чонгук давно минул тот до боли глупый возраст, когда альфу наедине с омегой ещё способна оттолкнуть перспектива испачкать смазкой губы. Он беспрепятственно приник ртом к вязким разводам и, сыто опробовав мужа на вкус – сладко-солёный, под стать нраву его обладателя, – наконец коснулся языком сжимающегося в унисон с судорогами живота входа. Чимин надрывно всхлипнул. Следом попытался произнести что-нибудь связное, но слова уже были чужды его развращенному сознанию. Увлечённый игрой, мистер Чон не смотрел вверх. Но знал, даже не поднимая глаз, что слёзы, ранее скопившиеся на нижнем ряду ресниц омеги, ныне хлынули по веснушчатым скулам. Юноша и правда плакал. Он захлёбывался своей страстью, а если время от времени его подожжённый огнём удовольствия рассудок ненадолго прояснялся, в стыде Чимин моментально забывал, как следует себя вести и куда нужно девать руки. Тогда нежные кисти в несвойственной себе дикости ложились на плечи Чонгука. Рвали кожу ногтями, рисуя вздувшиеся алые полосы протяжённостью вплоть до основания чужой шеи. Заканчивались царапины лишь там, где начиналась линия роста коротких волос – мистер Чон реагировал на это положительно, с утробным, жадным рокотом обхватывая чувствительные стенки входа губами и посасывая их с большей интенсивностью. Слюна, смешиваясь с течью Чимина, редкими струями срывалась с подбородка альфы на простыни, накрапывая пятна и образовывая грязный, причмокивающий звук, который заставлял завязавшийся внизу живота мальчишки узел подозрительно пульсировать. Чимин сдался греху целиком. Пальцы одной его руки забрались в копну уложенных прядей мужа то навязчиво их ероша, то стягивая в мнимой безуспешной попытке управлять процессом. Чонгук не двигался с места, если мальчишка старался отстранить его. Зато охотно поддавался слабому давлению ладони на свой затылок, если этим жестом омега просил прижаться теснее и ласкать языком тщательнее. Другая же рука Чимина, потерянно ища поддержки в окружающих предметах, нащупала на соседней подушке отброшенное поло мистера Чона. Сгребла его ближе. Повернув голову и забравшись в ткань носом, Чимин мог вдыхать чуть горьковатый запах пота мужчины, вместе с ним – успокаивающий аромат инжиров, которым одежда пропиталась, пока альфа стоял на балконе. Наверное, именно эта вещь помогла ему не обезуметь, когда, воспользовавшись слабостью расслабленного тела, Чонгук толкнулся в проход кончиком языка. Затем ещё и ещё. Чимин расплакался громче. А под веками расцвели пёстрые цветные искры, подпитывающие пугающее ощущение дискомфорта и гораздо более острое – наслаждения. Похныкивания то переходили в приглушённый тканью поло крик, то вновь завершались нечленораздельным шёпотом. Лёгкие жгло от недостатка воздуха, а каждый орган таза пронизывала тянущая нега, мальчишке неизвестная. В теории Чимин был знаком с понятием оргазма – несколько раз обсуждал эту табуированную в его окружении тему с более взрослыми омегами, подрабатывающими в «Tenido». Но дальше разговоров никогда не заходило, и, даже трогая себя, он не достигал пика, пугаясь странного чувства охватывающего ум жара. Сейчас же, если бы и хотел, мальчишка не сумел бы предотвратить медленно подбирающийся финал: Чонгук вёл к нему слишком настойчиво, не уступая мольбам мужа замедлиться или остановиться. Чтобы впервые кончить, Чимину хватило всего нескольких коротких проникновений языка, чередующихся с поцелуями в бёдра и выдохами Чонгука, опаляющими мокрую от слюны и смазки промежность. Да, пожалуй, мальчишке и правда хотелось умереть. Но вместо этого, надкусив нижнюю губу, он беззвучно затрясся в череде охватывающих судорог, пока его член подрагивал, порционно выпуская сперму. Мистер Чон действительно испортил его. В считанные минуты опорочил. Но достигнутый результат казался мужчине ничем в сравнении с тем, чего теперь жаждал он сам. За звоном в ушах Чимин всё-таки разобрал скрежет пронзительно звякнувшей металлической бляшки чужого ремня и то, как, последовав её примеру, скрипнула собачка молнии на дорогих брюках. Надеясь прийти в себя, омега лишь обездвиженно и лениво валялся на постели, иногда размыкая слипшиеся от соли ресницы, чтобы рассмотреть Чонгука. Его выпрямившийся корпус. Его лицо, влажное от естественных жидкостей, которое мужчина тут же утёр простынёй, опасаясь смутить не привыкшего к подобному виду Чимина. Его руки, выпустившие нежные ляжки из тисков и теперь поглаживающие их в тех местах, где лиловые отпечатки в форме пальцев в ближайшем будущем обратятся гематомами. Мистер Чон был так красив, несмотря на внешние дефекты, которые люди считали недостатками, что послесловие оргазма Чимина нисколько не проходило. Напротив, словно бы крепло под действием новой волны возбуждения, накрывающей из-за чужого подтянутого торса и статной выправки кровящих от царапин плеч. Мальчишка отчаянно любил этого человека. И цветком ядовитой лозы привязанность к Чонгуку пускала в нём корни сейчас – трогательно открытый, получающий новый, отчасти волнующий опыт, Чимин особенно нуждался в его взаимности. Его поддержке. Его восхищении. В том, чтобы мистер Чон дышал им. Медленно расставив колени чуть шире, чем те стояли прежде, омега по собственной инициативе поманил мужа ближе. Позволил Чонгуку лечь сверху, скрыть его в тени и целиком подобрать под своё тело. Мысленно мальчишка уговаривал себя не опускать взгляда ниже чужого пояса. Первое время ему удавалось придерживаться этой цели, но когда их фигуры столкнулись, игнорировать частичную наготу мистера Чона уже не было возможности. Жёсткие лобковые волосы щекотно покалывали ляжки, а крупный член непроизвольно тёрся о ягодицы. Иногда Чимин думал о том, насколько сильное наслаждение получит, если этот член войдёт в него – вероятно, куда более яркое, чем предшествующий ему оргазм. А иногда думал о дискомфорте, который мужчина способен причинить, и азарт притуплялся в пелене сомнения. Но к тому моменту Чимин уже не пасовал. Он был готов терпеть, если придётся, чтобы только сделать Чонгуку хорошо в ответ – по-детски страшился рассердить или оскорбить его, отвратив от супружеской постели. Мерзкой идее о том, чтобы, стиснув зубы, сносить боль во избежание грядущих измен, Чимина тоже научили «омеги постарше». И если бы сам мистер Чон слышал те гадко неправдоподобные вещи, что они говорили ему, вырвал бы с мясом потасканные, разносящие грязь языки. Но он не слышал. Ни о чём не знал. И сейчас деликатно ерошил кончиком носа рыжие локоны, завитки которых близ утомлённого лица превратились в кудри от духоты. — Как себя чувствуешь? Ты так вспотел. Чимин улыбнулся, взбормотнув едва слышное «не знаю». Но ему было хорошо, и они оба понимали это. Слишком хорошо, чтобы признаться во всём открыто. — Не знаешь, — хрипло передразнил мистер Чон, своим же поло, некогда служащим для омеги утешением, будто в насмешку утирая с его живота капли семени. Теперь вещь была не нужна. При необходимости Чимин мог вдыхать запах кожи альфы напрямую, чем охотно пользовался уже сейчас, без крайней необходимости не выпуская того из объятий. Чонгук скинул поло на пол, к забытому на коврике хлопковому белью. — Лжёшь ты так же складно, как щебечешь на сцене, моя певичка. Больше они не говорили. Слова утратили смысловую нагрузку и власть, тогда как обмен чувствами на языке прикосновений стал самым подходящим из всех возможных способов общения. Идя на поводу у этой чрезмерной, порочной любви, даже погода в Нуэва-де-Льянес старалась спрятать её от горделивого взгляда Бога. Шорох смятых одеял и простыней в совокупности со звуками поцелуев приглушался свистящей в саду стеной ливня, а тени прижавшихся друг к другу фигур почти полностью прекратили существовать на фоне серого, укрывшего город света. Свидетелями того, как таял, теряя белизну крыльев, в руках мистера Чона «бостонский ангел», ныне были лишь стены виллы Тюдоры Видаль – они тщательно берегли слияние запахов. Берегли воспоминания. О том, что правая рука альфы спустилась вниз, намереваясь большим пальцем направить крупную головку члена между ягодицами, Чимин узнал уже после того, как таз Чонгука утонул в его бёдрах. Мужчина не вошёл. Лишь потёрся о промежность, чтобы ощутить тепло вязкой смазки и предупредить омегу о последующем проникновении. Чимин же всё равно всхлипнул в тонкие губы мужа, плавящие поцелуем собственные, одной только интонацией голоса намекая на своё уязвимое положение и требуя быть деликатнее. Но Чонгука уже не пробирали даже его просьбы. Он погибал, постепенно теряя самообладание в извращённом помешательстве. Господство чужой не очернённой юности казалось альфе изнурительным: голод накатывал на него всякий раз, как голову посещали эгоцентричные мысли о том, что он станет для Чимина первым и единственным мужчиной. О том, что лишь он, за исключением матери мальчика, будет знать о существовании родимого пятна, схожего с растекшимися чернилами, на аккуратном лобке. О том, что он научит Чимина всему в контексте спальни, как научил всему и в контексте отношений. Мистер Чон будет ему наставником, любовником и мужем – в меру строгим, во многом поощряющим. Будет ему опорой, в то же время стеной, отделяющей от мира: этого омегу никто больше не получит. В тот вечер Чонгук желал стать для Чимина абсолютно всем. И стал. Приставив головку ко входу, мужчина на пробу слабо толкнулся бёдрами навстречу узости мягких стенок. Хотя выражение лица омеги изменилось – губы чуть приоткрылись буквой «о», не обнажая зубов, а надломленные брови зашлись над переносицей – его нутро отреагировало даже лучше, чем Чонгук ожидал. Чимину не понадобилась мучительная растяжка пальцами, часто неизбежная в случае неприспособленности тела к сексу. Ласки языком отлично расслабили мышцы. В нём по-прежнему было тесно. До безумия, чудовищно тепло. Но достаточно мокро, чтобы, прорычав, альфа мог ввести головку целиком и добиться первого победного вскрика. Веснушчатое лицо мрачнело и хмурилось по мере увеличения глубины проникновения. Пока Чимин не плакал, пусть новая поступающая пелена слёз и обволакивала белок глаз. Нос совершенно очаровательно покрывался сетью морщин – таких же, как когда мальчишка сердился или хохотал. Он не испытывал боли, и в этом утреннем обещании Чонгук не солгал ему. Тем не менее непривычные ощущения вторгающегося внутрь раскалённого жара в первые мгновения трудно было назвать приятными, и мужчина дал Чимину возможность покапризничать, вскидывая таз и похныкивая. Слезть с члена полностью, отпрянув, он ему не позволил. — Это пройдёт, — шёпотом обронил альфа мужу на ухо. Чимин вцепился в его ладонь, и мистер Чон, подняв обе руки – свою и чужую – над подушкой, сплёл их пальцы. Мальчишка обыденно звал его по фамилии, упуская отстранённое «мистер». Говорил что-то, снова о чём-то просил, огромными зелёными глазами стараясь разжалобить. Но Чонгук то ли намеренно не вникал, то ли всерьёз ничего не слышал за шумом в ушах собственной, бьющей потоком крови. Он ясно обозначил свою позицию уже в следующую минуту: рывком двинул бёдрами и заставил Чимина, притихнув, принять член до середины. Затем второй толчок – глубже. И ещё, ещё, ещё. Пока узкое нутро не вобрало каждый дюйм, до самых яиц, а тонюсенький крик мальчишки, перетекающий в стон, не слился в одно с его, мужчины, хриплым выдохом. Чонгук обладал Чимином. Брал медленно, не давая ему сбежать, но и себе не разрешая переступить порога допустимого – мальчик был ещё слишком хрупок, чтобы обращаться с ним так, как велела альфе страсть. Прикосновениями свободной ладони лелея ресницы, щёки и грудь, мистер Чон помогал омеге совладать с размером, распирающим внизу, и найти в этих новых ощущениях то самое «что-то», ради чего люди готовы принуждать и жертвовать. То самое «сладко», само по себе являющееся грехом. Не почувствовать это оказалось невозможно. Чимин не заметил, удивительным образом не застал того момента, когда его усталое мычание сменилось блаженным поскуливанием, а ноги сами собой, будто вовсе не имели хозяина, окольцевали чужую поясницу. Не заметил, как его рука огладила затылок прижавшегося носом к его шее Чонгука, как вздыбила ворох коротких волос. Дискомфорт никуда не делся, не исчез, но, наслаиваясь на стимуляцию, которой награждал Чимина за его стойкое терпение двигающийся внутри член, даже он казался приятным. Мальчишке нравилось думать, что мужу хорошо в нём, а мистер Чон не скрывал эмоций – его выдавало дыхание, сорванно трепещущее то в волосах, то на усыпанной веснушками коже. Да. Ему нравилось думать, что сейчас он отдаётся человеку, которому уже давно подарил сердце. Всего себя. Их первый секс, несмотря на пронизывающую от начала до конца осторожность, вышел бурным. Заметив в Чимине более смелую отдачу и полную потерю здравомыслия, скоро Чонгук начал сходить с ума и сам. Несколько раз он терял контроль над ситуацией, забывал о смирении и, наваливаясь на юношу полным весом, всё-таки причинял ему боль – поскуливанием Чимин реагировал на неё столь же резко, сколь резко и забывал о ней вовсе, растворяясь в последующем удовольствии. Набирая ритм, они поглощали друг друга. Под чёткими ударами таза омега подскакивал на постели – кровать ходила ходуном вместе с ним, изголовьем подпирая близстоящую стену. Её бесконечное биение о бетон, как и скрип несчастных, едва выдерживающих общий вес постояльцев ножек, порядком смущали хлопочущую в столовой на первом этаже кухарку. Мальчишка остро чувствовал давление мужа на стенки нутра. Скольжение. Каждую вену и пульсацию – Чонгук содрогался, контролируя оргазм, если вход тесно сжимался вокруг его члена, и Чимин дразнил намеренно, играя с ним. Выделяющийся предэякулят смешивался со смазкой. Иногда омега думал о том, что хочет, чтобы их связь не заканчивалась. Или чтобы мистер Чон не выходил из него, когда достигнет пика. Но чаще – не думал вообще ни о чём, расфокусированным взглядом окидывая белый потолок с чёрными, выгоревшими из-за жара ламп пятнами, и боролся с очередными предоргазменными судорогами, которые усиливали громадные ладони Чонгука, перемещающиеся от одной части его тела к другой. Этот августовский вечер, вечер их подлинной близости, закончился нескоро. Мужчина наслаждался пойманной в сети певичкой мучительно долго, восполняя все те три года томительного ожидания, что предшествовали их слиянию в одно. Все три года накапливающейся алчности. Тогда, держа Чимина подле себя, мистер Чон не жалел ни об одной потраченной на него минуте. И к часу, как крепкие руки альфы до синяков смяли пухлые ягодицы, а сам он с несдержанным утробным стоном кончил в Чимина, на нескольких последних толчках вбиваясь в его ослабевшее тело особенно жестоко, юноша уже не стонал. Только всхлипывал. Его истощённый сексом организм ещё дважды поддавался оргазму после сокрушительного первого раза – мальчишка так устал от впечатлений, что едва не утратил возможность двигаться. Кожа обоих раскраснелась и стала похожей на шипящий от жара асфальт, какой обычно покрывал крупные городские автострады к середине лета. Впрочем, та быстро остыла, как остыли и смятые простыни, обдуваемые холодным из-за грозы морским ветром. Кисейные сатиновые шторы, отделяющие спальню от выхода на балкон, трепетали и даже поднимались над полом, образуя забавно натянутый белый купол. Обвалившийся на Чимина мистер Чон неохотно покинул его тело, почувствовав под своим весом копошение. Омега в унисон этому напрягся. Тяжело дыша, выпустил скопившееся внутри семя. Оставшаяся часть спермы раздражала слизистые неприятной липкостью, которую пока мальчишка готов был терпеть – сил на то, чтобы подняться и на трясущихся ногах доковылять до ванной комнаты на первом этаже виллы не водилось. Его безбожно лихорадило. Переместившись на матрасе и присев рядом, Чонгук заботливо убрал с очаровательного лица мокрые пряди. Пламя рассыпавшихся по простыни волос объяло лопатки омеги, спину и создавало дополнительный источник излишнего сейчас тепла, поэтому, аккуратно накрутив локоны на кулак, альфа поднял их выше к подушкам. Сам мальчик, казалось, вовсе не замечал собственной слабости. Его дрожащие руки обхватили мужа поперёк поясницы, больше не стесняясь ни чужой наготы, ни взгляда Чонгука на собственную. Щека тесно прижалась к бедру – так, словно, отпусти юноша мистера Чона хоть на мгновение, альфа тут же подло его оставит. Наблюдая за этим, за своей крошечной, заплаканной и жадной до утешительных прикосновений певичкой, мужчина желал её снова. С трудом он повиновался рациональной идее не торопиться, не требовать у Чимина многого, пока его нуждающаяся во внимании душа не восстановится от череды сладостных потрясений. — Мне было хорошо. Так хорошо, что я боялся умереть. Это правильно? То, что я чувствовал, — шёпотом, едва раскрывая уста и заикаясь в полудрёме, спросил Чимин. Не потому, что очень хотел знать ответ. Просто сердце подсказывало ему, что необходимо обязательно озвучить хоть какую-нибудь несусветную, вертящуюся на языке чушь, пока потоки разрывающих сознание мыслей не свели его с ума окончательно. Мистер Чон промолчал. Поймав себя на том, что описывает глазами тонкую шею мальчишки и лопатки, острия которых в расслабленном состоянии едва выпирали на фоне изящной спины, он с ужасом осознал, что Чимин нисколько не изменился. Наверное, в возрасте Чонгука странно было всерьёз ожидать обратного, но – какая глупость! – мужчина действительно считал, будто, разделив с ним постель, юноша утратит часть своей ребяческой святости. Однако девятнадцатилетнее дитя, засыпающее на его коленях, продолжало удивлять всё той же блистательной чистотой. Тем сильнее было влияние, оказываемое на него Чонгуком. Тем деспотичнее мужчина уверялся в своей жажде им обладать – омегой, которого даже чёрные от пороха и запёкшейся крови ладони замарать не сумели. — Можно нам остаться здесь подольше? — не оставлял мальчишка попыток разговорить мужа, по всей видимости, подразумевая под безымянным «здесь» виллу сеньоры Видаль. — До отъезда всего три недели. Жаль расставаться с этим местом так скоро. В нём теперь столько... «Воспоминаний» – хочет подытожить Чимин, но прерывается собственным зевком и забывает конец фразы. Чонгук, так или иначе, понял суть. Накрыв изнывающий от лихорадки лоб, попутно альфа переместил ладонь на единственное слышащее без помех, не прислонённое к его бедру ухо мальчишки. Там руку и оставил, чтобы слова и скрип сквозняка доходили до него лишь эхом, сильнее склоняя ко сну. — Нет. Мне нужно вернуться в штаты к началу сентября. Но я попробую уговорить хозяйку придержать для нас комнату в следующем году. — Обещаешь? – призывно уточнил омега. Это была одна из немногих его привычек, самая скверная. Каждый раз брать с Чонгука слово. Наклонившись, мужчина спокойно дотронулся губами растрёпанной макушки. Чимин уснул моментально – так резко, что альфа не сразу заметил, как ослабли хватающиеся за него предплечья. Омега так и не дождался никакого подтверждения своей просьбе, хотя, вероятно, отключился преисполненным уверенности в том, что в тишине спальни кроется безмолвное согласие мистера Чона. Он редко ему отказывал. Дождевые стены, градом обрывающиеся с крыши дома, буйно барабанили о карнизы, подражая своей песней игре заводных оркестровых солдатиков. В детстве Чонгук любил рассматривать их на витрине антикварной лавки старика Эльдса, расположенной на пересечении Гранд-Авеню и Мейден-Стрит, недалеко от железнодорожной станции, где он ночевал. Будучи ребёнком, альфа стоял на улице часами, пока торговка или сам Эльдс не прогоняли его. С одной только целью – влюбленно изучать деревянных человечков, бьющих в такие же деревянные барабанчики. Кажется, он рассказывал об этом воспоминании Чимину. Сей отрывок жизни был единственным счастливым на его памяти, лет, может, до двадцати пяти, пока в кармане не начали шуршать первые деньги. Но появление перед глазами картинки заведённых ключом солдатиков неизменно провоцировало и кручение в голове пластинок плёночного проектора, транслирующего всю киноленту его юности. Наверное, среди «нормальных» людей такой фильм носил бы клеймо посредственной криминальной драмы с предсказуемым концом. Чонгуку же волей случая посчастливилось занять главную роль. До сих пор время от времени последствия произошедшего «на съёмочной площадке» не давали ему спать без нейролептиков. Какая ирония. Вопреки надежде Чимина, Чонгук ничего не решил для себя насчёт его просьбы. Он вообще не думал о ней – настолько легко исполнима и незначительна та была. Следующие несколько минут, что ещё сидел, опустив веки, на кровати, и поглаживал худые обнажённые плечи омеги, мистер Чон вновь и вновь вспоминал хруст ломающихся конечностей, треск выстрелов и вид крови, заливающей изодранные о чье-то остывающее тело костяшки пальцев. Тогда же он обратил внимание на разряженный наган, лежащий на тумбе. И дал себе установку никогда больше не оставлять оружие без присмотра в одной комнате с Чимином. Он лучше кого бы то ни было знал, с какой лёгкостью пистолет отнимает у человека всё.

***

На улице снова лаяла, вне всякой суеты сидя на каменной лестнице, гигантская сенбернариха. Ещё сквозь сон Чимин слышал, как своим надрывным собачьим голосом Бесси провожает поскрипывающий за центральной калиткой дома гнилой соседский пикап – скрежет шин по грунтовой дороге почему-то всегда выводил её из равновесия. Похоже, то была машина сеньора Гутьеррес. Хозяина участка земли напротив виллы Тюдоры, с которым мальчишке довелось познакомиться ещё в день приезда и к которому, по неясным причинам, мистер Чон испытывал приступ удушающей ревности. Видимо, господин отправился в город, чтобы забрать свою ежемесячную почту и прикупить свежую газету. Неоднократно, возвращаясь с побережья, Чимин с Чонгуком замечали, как мужчина лежит в кресле-качалке на веранде своего дома с утренним изданием «El Mundo». Гутьеррес любил читать новости почти так же, как любил «по-испански» обниматься при встрече вместо пресловутого «американского» рукопожатия. Может как раз поэтому общение между ним и мистером Чоном не задалось – он ненавидел прикосновения посторонних. К себе, и, тем более, к мужу. Именно мысль о почте заставила омегу лениво распахнуть веки. Чимин вспомнил о письме матери. Сложенное вчетверо, то было бережно спрятано в его деревянной шкатулке, привезённой из штатов в вещевом чемодане. Там же лежала крошечная безделушка, о которой пока Чонгуку нельзя было знать. Следом мальчишка вспомнил и о том, почему всё ещё не написал в Бостон ответа. Почему не собрал в бухте ракушки, что планировал вложить в конверт. Почему измученно отключился во второй половине дня, хотя обычно терпеть не мог вечерний сон. Чимин улыбнулся обжигающей сладости поцелуев, которые на мгновение фантомно ожили и затрепетали на его коже и, несколько стеснительно заправив за ухо переднюю прядь волос, присел на постели. Путы пепельно-жёлтого солнца обвели его сонное лицо и легли на голые, дрожащие от не сошедшего озноба плечи. Ветер, колышущий шторы, был влажным, но уже не холодным. Дождь тоже почти прекратился, хотя ещё накрапывал на парапеты и шуршал в листве садовых деревьев, передразнивая стихших на время грозы цикад. Мистер Чон покинул спальню. Это Чимина встревожило и, пожалуй, в какой-то степени расстроило. Однако о призрачном присутствии Чонгука на вилле по-прежнему свидетельствовали его запах, въевшийся в бязевые простыни, и лежащий на прикроватной тумбе портсигар, занявший место пистолета – оружие мужчина предусмотрительно зарядил и вернул в сейф перед уходом. Благодаря подобным мелочам успокоиться было проще: омега мог знать, что альфа где-то поблизости. Что он не растворился, не исчез. Что педантично вычищенные до блеска ботинки рано или поздно застучат в коридоре, а ручка двери задёргается, воссоединяя взгляды, которые Чимин – юный и безумно влюблённый – считал неразлучными. Возможно, мужчина планировал вновь подняться в комнату до его пробуждения и не собирался оставлять одного надолго. Ведь это наиболее вероятный из вариантов? Просто не рассчитывал, что лай Бесси разбудит его так скоро, вот и всё. И даже если в тот момент Чимин лишь придумывал Чонгуку оправдания, в конечном счёте он оказался прав. Уставшее, неокрепшее тело воспротивилось попытке мальчишки подняться с кровати. Тянущая боль прошила поясницу, а кожа между бёдрами и выше загорелась, вызывая сомнения в том, так ли нужно вообще Чимину куда-то идти, или идея остаться наедине с умиротворённой тишиной спальни всё-таки влечёт его сильнее. Не без труда совладав с судорогами напряжённых икр, омега таки опустил на пол стопы и, пошатываясь, встал. Нагим преодолел расстояние до придвинутого к стене шкафа. Затем, не растрачивая времени на поиск свободной одежды, просто набросил на себя чистую сменную простынь, а в нижнем ящике, используемом им для белья и украшений, отыскал заложенную тряпками шкатулку с письмом. Легонько потряс её над ухом – «безделушка» тоже глухо загремела, осведомляя о своём существовании. Чимину не терпелось показать её мужчине...

***

«Lana Del Rey - Honeymoon»

Рассохшийся дощатый паркет террасы напитался дождевой водой. По продолговатым листам и редким небесно-голубым цветкам вьюна, полностью оплётшего треугольную крышу веранды и поручни её лестницы, вниз со звоном сбегали капли. Бесси, уже не слышащая тарахтения мотора уехавшей развалюхи сеньора Гутьеррес, со ступеней перебралась выше. К деревянным креслам. Она разлеглась в их ножках, выпятив кверху мягкое из-за грязной скатавшейся шерсти брюхо – видимо, Тюдора ещё не успела искупать старушку после работы в саду и минувшего ливня. Переступив порог дома босыми ногами, Чимин трепетно улыбнулся поглядывающей на него собаке. Та, словно по-человечески узнавая в мимике гостя доброжелательные нотки, приоткрыла пасть, а после, продемонстрировав большие белые зубы, приветливо заскулила. Невероятных усилий воли мальчишке стоило не поддаться этому дружескому зову и не осыпать голову Бесси ласковыми почёсываниями – если бы он опустился на корточки или наклонился, вряд ли сумел бы выпрямиться без посторонней помощи. Чимин упал на одно из кресел (то, что находилось ближе всего к Бесси), подложив под ягодицы левую лодыжку. Сейчас так сидеть было легче. Простынь, воздушно повисшая на его фигуре, оголила часть бедра, и он поправил её незанятой рукой, пока второй отложил на стол шкатулку. На том же столе, совсем рядом, забыто стояло блюдце с фруктами, частично опустошённый графин и два чистых пустых стакана. Один – для него, другой – конечно, для мистера Чона. Омега, уподобившись сеньоре Видаль, которая всегда ухаживала за гостями на территории виллы, разлил уже выветрившийся от газа лимонад для них с мужем обоих. Однако Чонгука, как и тётушки Тюдоры, на веранде простыл след. Об их пропаже также твёрдо молчали пустая гостиная дома и ванные комнаты на верхнем и нижнем этажах. Ни словом про исчезнувших не обмолвилась даже кухарка, которую Чимину посчастливилось встретить в обедне, куда он заглянул с поисками в последнюю очередь. Еду на вилле готовила девчушка чуть старше омеги – симпатичная и неразговорчивая. В этот раз, увидев Чимина, она вовсе вдруг скромно уронила в плечи голову и поспешила удалиться в холл. Мальчишку такая реакция удивила, однако задавать лишних вопросов он не стал, кроме того – почувствовав неловкость, оставил надежду отыскать Чонгука первым. Пусть мужчина найдёт его сам. Пусть в самую неподходящую минуту сложит ладони на плечи со спины. Пусть сухими губами дотронется волос. Прямо как тысячи раз прежде.

Чимин подождёт.

Образовавшиеся лужи испарялись на горячей земле – деревья и газон во дворе застелила дымка тумана. Она была плотной. Лишь изредка двигалась с места задувающим с моря ветром, но в основном оставалась статичной, из-за чего затрудняла дыхание и ухудшала видимость. Полупрозрачные мглистые облачка спрятали калитку виллы и пруд. Сквозь них проходило лишь свечение предзакатного неба да мерцали тени зелени, которой в садах Тюдоры Видаль было так много, что её не сумели бы полностью скрыть даже сумерки. Поразительное зрелище. Прикусив нижнюю губу, Чимин вновь зацепился за шкатулку глазами. Щёлкнув замочком на её корпусе, вынул помятое письмо с завёрнутым внутрь огрызком карандаша. И только последний оставшийся в шкатулке предмет он трогать не стал. Не возникло необходимости. Разгладив листок с будничным, не самым искренним поздравлением, нацарапанным каллиграфическим почерком матери, омега перевернул его к себе пустой стороной. Ещё утром он с трудом представлял, о чём должен написать в ответной весточке. В конце концов, женщина – как бы ни избегала упоминаний об этом в открытке – относилась к избраннику сына с презрением и в штыки воспринимала любые слова Чимина о нём. Она беспокоилась. Считала, что безнравственный преступник принесёт в их тихий дом угрозу и раздор. «Он на год старше меня! Разве может мужчина, в чей волос уже забралась презренная седина, всерьёз увлечься душой юного мальчика? Ты ребёнок, Чимин. Этот человек дурачит тебя, а ты и рад поддаться!» – кричала она истошно вплоть до венчания. После пыл поутих. Но ядовитый, проклинающий взгляд преследовал мистера Чона даже у алтаря, не говоря уже о той слезливой истерике, которую женщина устроила Чимину перед отъездом в аэропорт после свадебной церемонии. Одному Богу известно, как сильно она боялась доверить сына Чонгуку. Сейчас мальчишка вспоминал о переживаниях матери с улыбкой. Свободной рукой взяв из блюдца на столе дольку инжира, остриём стержня Чимин тут же дотронулся бумаги. Почему-то именно сейчас, ещё помня оберегавшие его сон прикосновения мужа к волосам, он точно знал, что обязан сказать: «Здравствуй, мамочка! Я получил твоё письмо и завтра отправлю своё. Не знаю точно, когда оно доберётся до твоего почтового ящика – тем же вечером или только через несколько дней. Это от меня не зависит. Но, будь уверена, я скучаю за тобой каждый из этих дней. Клянусь, каждый без исключения! Прости меня, если я мог показаться резким в последний наш разговор. Я знаю, ты никогда не желала мне зла. И я чувствую твою любовь через континенты – даже в Испании она греет меня сильнее полуденного зноя. Прямо как в детстве. Я благодарен за твоё поздравление. Уверен, оно далось тебе непросто. Знаешь, мама, я говорил это так много раз, и всякий из них расстраивал тебя, но рискну озвучить свои мысли вслух ещё раз: мистер Элден не так плох, как ты считаешь. Конечно, ты видишь его насквозь, и он совсем не святой человек – этого я не могу отрицать. Но со мной он ласков. Не было ни мгновения, когда бы мне пришлось в нём усомниться. Да, я люблю его. Люблю той неукоснительной любовью, о которой сочиняют сказки и пишут песни. Не уверен, что есть в мире ещё хоть один человек, кто способен разделить или хотя бы понять те чувства, что я испытываю к мистеру Элдену – настолько они велики. И даже если эта любовь закрывает мне глаза на истину, я сочту за честь сделать вид, будто истины не существует вовсе. Я стал взрослым, мам. Сегодня. Наверное, эти слова напугают тебя, но я пишу их с другой целью – хочу, чтобы ты знала: беспокоиться не нужно. Так же, как нет в мире человека, способного понять меня, нет в нём и того, кто мог бы быть более внимательным и нежным, чем мистер Элден со мной в этот день. Кажется, теперь я люблю его сильнее. В сто крат сильнее, чем раньше, хотя прежде подумать не мог, что такое возможно. Мамочка, я хочу провести с ним всю свою жизнь. Вместе умереть. И – ты, должно быть, осудишь меня за это – я хочу от него ребёнка. Прошу тебя, прости мне моё упрямство. И, если сумеешь, мистера Элдена тоже прости. Порадуйся за меня хоть немного. Пусть наш с тобой дом в Бостоне расцветёт к моему следующему визиту. Похоже, я так счастлив, что едва могу дышать. Я люблю тебя, мама.

Чимин. Нуэва-де-Льянес, 1998-ой.»

Полной грудью вдохнув вязкую, насыщенную морской солью живительную прохладу, юноша поставил в письме финальную точку. Теперь, какие бы весточка ни привнесла перемены в его отношения с единственным членом семьи, Чимин точно знал, что сделал всё возможное, чтобы сохранить и улучшить их. Слова, торопливо выведенные на бумаге, в нескольких местах разом опрыснул сок надкушенного омегой плода. К счастью, душистые пряно-медовые капли не сумели размыть карандаш, как сделали бы это с чернилами ручки. Но Чимин, испугавшись, всё равно убрал инжир обратно в чашу и принялся оттирать листок уголком простыни, пока письмо окончательно не размокло и не утратило презентабельный вид. Пара карих глаз наблюдала за этой агонией через окно первого этажа. Мистер Чон, не раскрывая рта, утробно засмеялся, сопровождая сим хохотом забавную неаккуратность юноши. Любые проявления нрава Чимина, пусть даже самые незначительные, сейчас взывали в нём к восхищению и заставляли жаждать омегу по новой, точно развязного подростка. Он не понимал, почему не справляется с одержимостью, которую крепчающим костром раздували веера чужих ресниц. Может, дело было во влиянии на него живописного городка на севере Испании – Нуэва-де-Льянес и его искрящийся жаром воздух оказались насквозь пронизаны животным желанием и страстью. Или, может, «влияние» заключалось в обстоятельствах: он был счастливцем, всего неделю назад обручившимся с ангелом. А накануне впервые коснувшимся его в супружеской постели. Наверное, в положении Чонгука равнодушие стало бы признаком реакции куда более нездоровой, чем постоянный голод. Он обожал в Чимине всё. И, несмотря на опыт, который получил в предыдущем браке, сомневался, что однажды – даже спустя годы – пыл к юноше поутихнет. С жадным удовольствием стремясь через стекло уловить каждый жест, от наклона рыжей макушки до улыбки липких из-за фруктового сока губ, альфа представлял, как весь грядущий, отведённый Богом срок пленит это создание. Уже принадлежащее ему. Властвующее над его сердцем. Представлял рассветы, встреченные в объятиях Чимина. И то, как певичка, нагая после одной из совместных ночей – тех многих, что молодоженов ожидали – мелодично нашёптывает текст «Solitude» Эллы Джейн Фицджеральд на его груди. Песню их первой встречи.

Мужчина представлял даже то, как смех Чимина надломленным эхом перетекает в нотки голоса их сына.

Боком оперевшись о подоконник, мистер Чон сделал глоток бренди из придерживаемого им гранёного стакана. Вероятно, мальчишка страшно скуксится, узнав, что он выпил. Но ведь вечер уже наступил, не так ли? — Сеньора Видаль, — не оборачиваясь, привлёк Чонгук внимание хозяйки. — Я хочу сделать мужу подарок. Тюдора подняла в сторону гостя лицо. Доброе, слегка угрюмое от усталости. На кухоньке, где они с Чонгуком находились (за исключением табурета, который сейчас занимала огромная корзина со спелыми персиками, собранными ею на заднем дворе виллы) отсутствовали стулья – здесь не ели, только готовили. Тем не менее в этой тесной каморке с низкими серыми потолками всегда кипела деятельность. Даже сейчас в кастрюле на конфорке шумно бурлила, превращаясь в джем, разварившаяся мякоть тех фруктов, что хозяйке удалось очистить от кожуры до прихода мужчины. Чтобы выяснить, на что именно Чонгук намекает, Тюдора вытянула шею к окну и проследила за направлением его взгляда. Она тоже, сродни Чимину, была омегой. И моментально заметила в объекте внимания альфы изменения, которые проще почувствовать, чем обнаружить физически. Вероятно, по одной только наивно-мечтательной мимике сидящего на веранде мальчика она догадалась о том, какой «подарку» предшествовал повод. И, также вероятно, мысленно назвала мистера Чона – совершенно несправедливо – подлецом. — Хотите, чтобы я помогла вам определиться с формой украшения, сэр? Боюсь, я давно отстала от современной моды, — сложив несколько персиков из корзины в дуршлаг для промывки, натянуто захохотала сеньора. — Вам нужен советчик помоложе, и, возможно, тогда... — Человек, который организовывал наш отпуск, случайно обмолвился со мной о паре вещей. Это своего рода калифорнийская традиция – сплетничать за чашкой кофе в «Vespertine». Вы меня понимаете? — перебил женщину Чонгук. Он услышал, как стукнулось о столик гарнитура металлическое дно дуршлага. Но сама Тюдора замолчала, и мужчина, неполноценно улыбнувшись, продолжил: — Тот человек просил меня быть почтительным и не скупиться на чаевые, если этот дом проявит себя с лучшей стороны. Ведь хозяйка, несмотря на проблемы со здоровьем, трудится на износ, чтобы произвести хорошее впечатление на отдыхающих. — В курортных городах так живут все. От сезона к сезону. К чему вы клоните, alma mìa? — У меня есть возможность закончить неприятную историю с букмекерской конторой в Барселоне. Той, которой задолжал ваш старший сын, — на сей раз звон дуршлага раздался громче. А вместе с ним – шорох падающих то на пол, то в раковину персиков. Видимо, Тюдора выронила посуду из рук, пока пыталась переместить её под кран. – Конечно, проблему с его одержимостью ставками так просто не устранить. Но если попросите закрыть парня в лечебнице, скажем, на несколько месяцев или лет, я готов пойти навстречу и в этом. Напряжённая тишина, настигшая кухню за последней произнесённой фразой, длилась недолго. Чонгук мог бы заранее предположить даже примерное время, в которое она завершится, если бы носил наручные часы. — Что вам нужно? У меня ничего нет, — голос хриплый, надломленный, почти умоляющий. Наверное, при любых других обстоятельствах мужчина пошел бы у него на поводу, закрыв глаза на собственную корысть. Но сейчас поступиться целями было никак нельзя. Речь ведь шла о подарке. — Ваша вилла, — мистер Чон обернулся. Он успел увидеть, как свет надежды в глазах тётушки Тюдоры померк, прежде чем та нервно склонила в сторону голову. Так обычно и выглядели люди, поставленные перед заведомо неразрешимым выбором, но вынужденные дать ответ. Полные руки, пытающиеся собрать персики хотя бы со столешницы, затрясло крупным тремором. — Взамен на помощь с долгами мне нужно лишь согласие о продаже. Я не хочу наживаться на вашем горе, сеньора. И до конца августа согласен выслушать любые требования о цене. После отъезда мне уже не нужно будет это место. Надо полагать, в этом случае вам тоже придётся забыть о моём предложении. Делая акцент на праве выбора, Чонгук знал и то, что оснований для этого самого «выбора» у женщины нет. Даже если она откажет ему сейчас, то передумает завтра. А если не завтра, то бессонница заставит её дать положительный ответ к началу или концу следующей недели. Лишь вопрос времени, когда хозяйка сумеет поступиться гордостью в угоду своему безвыходному положению. — Это мой дом. Дом моего отца, — шёпотом произнесла сеньора. Теперь ей довелось лично познакомиться с подлинным ликом своего гостя: тем самым дурным предчувствием, которое она испытывала, глядя в его глаза. Насмешливые глаза монстра, даже не скрывающего лжи, выходящей из его рта при клятве о том, что он не хочет «нажиться на её горе». Сколько Тюдора ни старалась, у неё не получалось увидеть в мистере Чоне благодетеля. — Даже у вас не хватит денег, чтобы дать мне ту сумму, которую я попрошу, если соглашусь продать виллу. Чонгук улыбнулся. Женщина не сказала ему «нет». Уговорить её будет куда проще, чем он рассчитывал. — Вы ошибаетесь, — осушив бокал до дна, бросил альфа напоследок. Затем он вновь вернулся к пейзажу за стеклом. Возможность обсудить с Тюдорой детали сделки, которая, вне всяких сомнений, рано или поздно состоится, ещё появится. Но шанса заново вернуться к данной минуте – мгновению, когда его певичка, укутанная в простыню и изнеженная их первой близостью, будет так же терпеливо ждать его на объятой туманом веранде – уже не представится. Мужчина хотел насладиться этим временем сполна. Наблюдая со стороны. Точно карманник, частями воруя детали образа Чимина: худые обнажённые плечи, влюблённые в жизнь огни глаз, струящиеся вдоль спины пламенные кудри. Мысленно и боготворя, и очерняя каждый его изгиб. Поклоняясь искушающей молодости. В свою очередь сеньора Видаль, одновременно ошарашенная разговором и тем, с какой лёгкостью мужчина от него отключился, потёрла гудящие болью виски. Она по-прежнему не могла вспомнить имени стоящего перед ней человека. Но почему-то вдруг в памяти прояснилось прозвище, кажущееся ей странным. Это прозвище звучало в ушах мелодичным, поставленным голосом. И произносилось с такой теплотой, что Тюдору мутило от осознания того, к кому столь трепетный тон обращён. «Элден». Так гостя звал супруг.

Мистер Элден.

Мужчина, подобно испанскому солнцу готовый позволить миру обуглиться, чтобы цвела его петуния.

А снаружи снова лаяла поднявшаяся на лапы Бесси. Снова ехал, теперь в обратном направлении, гнилой пикап сеньора Гутьеррес – любителя свежих газет. В духоте, образовавшейся после дождя, снова затрещали цикады. Нуэва-де-Льянес становился собой. Испарина, растянувшаяся вплоть до его скал, постепенно блекла, уступая пространство настойчиво усиливающемуся муссону. Ветер трепал уголки запачканной соком бумажки, которую Чимин сунул обратно в шкатулку. На дне открытого сундучка, помимо письма и огрызка карандаша, так и продолжала валяться в ожидании Чонгука приготовленная для него безделушка. Омега купил её под заказ ещё в Бостоне, задолго до свадьбы, но отдать созрел только сегодня. Крошечный оркестровый солдатик с уродливым, разрисованным вручную мундиром, лежал в шкатулке больше месяца. Несколько раз Чимин пробовал заводить ключик за его спиной, и тогда палочками солдатик бил в свой деревянный барабан. Тот звук, что он при этом издавал, напоминал истошную трель ливня об оконные рамы. Или биение сердца, которое мальчик, поющий в жалком джазовом кабаке, отдал преступнику. Безвозвратно.

Конец.