Последний

      Он смотрит, как сквозь почерневшие пальцы утекает ледяная вода обратно в море. Снова опускает ладони, зачерпывая полную пригоршню и смотрит, как в его ладонях отражаются звёзды. Маленькие огни надежды на полотне тьмы… Не для него. Один из них – жестокая насмешка судьбы над ним. Над ними. Проклятие, смеясь, обнимает за шею, целует в губы и не даёт ему отвернуться, заставляя смотреть и видеть, как в воде пляшет свет.       У него нет сил поднять голову к небу, чтобы окончательно разбиться на маленькие осколки.       Невыносимая тяжесть давит на плечи, заставляя смотреть в землю. Или в воду.       Волны накатывают одна за другой, омывая его босые ноги. Мерзко кричат чайки, но до него звук доносится как через глухую стену. Ни раздражения, ни злости… Ничего. Только отчаянное сожаление о давно минувших днях, когда его в его голосе звучала Музыка. Сейчас же…       Он не звучал давно. С тех пор, как остановил свою безумную Песню, неспособный продолжать её сорванным голосом. Его губы ещё шевелились, нашёптывая мотив, пока не замерли от усталости. С тех пор он не размыкал их. Страшно и бессмысленно.       Его плач услышат только чайки, да морской прибой. Те, кому был предназначен его крик, слишком далеко и давно глухи к его словам, что бы он ни говорил.       Один. Один во всём мире. На этом всеми забытом каменном пляже, где, не замечая времени, набирает воду в ладони.       Белые волосы лезут в глаза, ветер треплет одежду, и он кривит губы в жалком подобии улыбке. Перед ним брат, такой, каким остался в памяти – с широкой, счастливой улыбкой, венком из одуванчиков на светлых волосах. Вместо каменной площадки раскидывается поле, сплошь покрытое маленькими солнцами. Это было так давно… В голове звучит его счастливый смех, а затем еле слышное, слабое: «Брат…». Улыбка сменяется диким оскалом окровавленных губ. Волосы, подобные хрусталю… Сколько среди них было седых? Ему не оторвать взгляд от бесконечно дорогих, но уже пустых глаз. Души в них уже не было.       Со спины прижимается тонкое тело, маленькие руки ложатся на грудь. Он с бесконечной нежностью накрывает их своими, гладит тыльные стороны, молча прося прощения за всю ту боль, которую причинил ей. Что ему стоило пойти наперекор отцу, остаться с ней? Вот только даже сейчас для него выбор был очевиден и не в её пользу. Она редко приходила. Реже всех. Даже отец появлялся чаще. Именно её он так ждал и боялся её прихода. Единственная, с кем ни разу не встречался взглядом, боясь не перенести ни осуждения, ни любви. Единственная, воспоминание о ком было счастливым. Прощение, которого он не заслуживает, обжигает. Светлячки проскользнули сквозь пальцы и исчезли, оставив на его щеке невесомый след поцелуя.       Сожаление…       Гневный румянец, буря в глазах, обещающая кару. Взметнувшийся третий брат, злой на что-то. Больше всех в этом похожий на отца. Скорый на гнев, но так тяжело прощающий. Он всегда был чуть в отдалении, ему было хорошо наедине с собой и чашей вина. Так странно было видеть его белым, словно чистое полотно, обнимающим своего врага. Бессмысленная жертва, не спасшая их маленького Мастера. Бессмысленная, но такая… отчаянная. Этот брат не мог и не хотел поступать иначе.       Брат, маленький Мастер... Тот, кто не простит его никогда. Тот, кто любил своего сына до безумия, даже в этом похожий на их отца. Жестокий, слишком тёмный для света, однако... Его счастливые глаза мерещатся на краю сознания, хотя сам он не появляется.       Двое, почти зеркальные отражения друг друга. Рыжие макушки, едва заметные веснушки и хитрые ухмылки, как в тот день, когда они перекрасили его волосы в красный. Сколько бы он отдал, чтобы вернуться в тот день! Чтобы не помнить отчаянный крик второго и его мёртвый взгляд куда-то вдаль. Туда, где даже ему порой мерещились призраки горящих кораблей. Что же чувствовал самый младший? Потерять половину себя по своей же вине… Так глупо, забыв о том, кто дороже жизни. Вечно испытывая боль, продолжая корить себя, но продолжать жить ради тех, кто был ещё жив. Он улыбался, когда они нашли его тело. Он был счастлив, наконец-то отправившись на встречу с близнецом.       Оставался последний брат. Тот, за кем он последовал в свой последний боль, тот, кто так жестоко взял с него клятву продолжать жить и бросился в жидкий огонь. Железная рука тревожно блестит в свете алого заката. Перед ними расстилается вересковое поле. Ветер играет огненными прядями, среди которых на деле большая часть выбелена потерями. Тускло-красные нити среди грязно-серых. Улыбка Первого напоминает звериных оскал, но от неё веет горьким теплом.       Если обернуться – на холме четыре меча, воткнутые в землю.       На смену этому призраку неожиданно приходят маленькие ладони, закрывающие глаза и хитрый шёпот: «Попался!». Он поднимает руки, и чёрные пальцы проходят сквозь детские ладони. Смоляные волосы убраны в небрежную косу, в серых глазах бесятся смешинки, на щеке сажа – только что из кузни. Видимо, выгнали в качестве наказания.       «Снова лез под руку?»       «Нет. Дядя, смотри, что я сделал!»       В тонких пальцах сжаты три кольца. Самые простые, ничем не украшенные. Ему самому даже такая «малость» давалась с трудом, а для племянника – словно шутка. Баловство. Миг – и вот он уже взрослый… Их последняя почти встреча. Просто встреча глазами. В чужих уже едва ли сохранился разум, только бесконечное упрямство и такая неуместная детская обида, немой вопрос «Почему?». Его голова была поднята к небу в момент последнего вздоха… Чёрная стрела пробила горло, и он остался висеть таким – с поднятым к небу лицом и неуловимым отблеском золота на искривлённых пальцах.       Он трус и слабак, не смог спасти то единственное, что оставалось от них. Пришёл, когда стало слишком поздно. До самого конца верил, что разум победит кровь. Но, как оказалось, огонь, что тёк в их венах, способен сжечь все что угодно, ради неизвестной цели. Из маленькой искры разгорелось неудержимое жестокое пламя, уничтожившее их.       Солёная вода во рту приводит его в чувство. В воде неизменно отражаются звёзды, и призраки к нему не приходят. Горечь оседает на языке, сердце рвёт боль, а ладони горят как в первый раз.       Их роду никогда не везло с клятвами, и все их творения принесли лишь беды. И он не исключение. Последняя клятва – клятва жить – словно насмешка самой судьбы. Его душу не пустят в Чертоги Мёртвых, это его наказание. Его проклятой вечной жизнью, его болью искупать грехи семьи.       Боги неоправданно жестоки. Вина не столь ужасна как наказание, они знают, однако не дают ему уйти.       По щеке катится слеза, падает в ладонь и разбивается об отражение ненавистного желанного Камня. Он в панике поднимает голову вверх, только бы не отрывать взгляд от него, и застывает, заворожённый. Звёзды светят насмешливо, самая яркая призвана напоминать ему и всему миру о их вине.       Губы размыкаются, хриплый голос произносит почти забытое имя.       – Канафинвэ Макалаурэ… Нет, Маглор…       Раз ему суждено вечно бродить по этому миру, то он сделает это. Не прося прощения за совершённое, не стыдясь и не отрицая своих поступков, неся клеймо изгнанника с гордо поднятой головой. Он вернётся домой, даже после Конца Мира. Он вернётся, как победивший судьбу и волю Богов. И иного пути нет, ведь…       … ведь он сын Феанора.