Постороннее бытие

…Вечность это так жестоко,даже для Вас,Федя.

В ответ — повисшее молчание. И только через минуту неловкой тишины,в комнате,точнее,в подвальном помещении с обшарпанными стенами,тусклым светом перегоревшей лампочки и двумя матрасами на железных ножках раздался тихий,едва слышимый смешок. Голова с тёмно-фиолетовыми волосами слегка приподнялась и взгляд молчаливого слушателя перешел со старого ламината на рядом стоящего:аметистовые глаза,всегда прожигающие своим холодом и равнодушием,теперь смотрели на адресанта. Только на этот раз,к величайшему удивлению,в глазах не было ни холода,ни равнодушия,но по правде говоря,и обратного тоже. Пустота. Вызванная фразой о жестокой вечности,либо же чем-то другим? — Николай, и к чему вдруг такие пропитанные жалостью фразы? —сухие губы Достоевского изогнулись в слабой ухмылке. Голова слегка наклонилась набок, —  Ну что Вы! Какая жалость? Я просто констатирую факт. Мне кажется,что Ваша способность ну и вправду не очень,Вы уж извините,— парень с белыми как снег волосами,заплетенными в длинную,уже немного лохматую косу,наклонился на серую исцарапанную стену. Произнесенная им фраза могла показаться бы искренней,но саркастичный взгляд разноцветных глаз выдавал фальшивость. — Однозначно. Но данный Господом дар в том,что я обладаю тем,чего так жаждут многие люди,погрязшие в искренней вере в то,что чем больше они проживут,тем жизнь их лучше. Ибо страх перед вечным сном вселен в каждого смертного,как ни крути,—Фёдор Михайлович облокотился на ножку бордового старенького кресла,положил друг на друга свои худые,длинные ноги, и продолжил наблюдать за всю жизнь ищущим мнимой свободы, «другом». — Вы правы,абсолютно правы как и всегда! Но лично я жажду не бессмертия или долгой жизни,а свободы,ну Вы конечно же знаете и понимаете меня,дорогой дружище! —радостно произнёс Гоголь,хихикая и как-то даже резко устремив взгляд на Достоевского. — Конечно,— бледно-розовые губы искривились в насмешливой ухмылке. —Ты, по правде отличаешься от других людей своим мировоззрением. Только даже я,прожив столько лет и ведя себя по-разному,часто не соответствуя общественному порядку,не почувствовал ни грамма свободы. Говорят,истинная свобода—это смерть. Но одному лишь Господу известно,что на самом деле происходит с нашими,часто грешными душами во время,когда наша окаянная оболочка начинает расщепляться. По правде говоря,я осознаю,что ни ты,ни я не попадем в рай. Только в ад,вечно мучиться и истошно кричать,моля о несуществующей пощаде в кипящих котлах. Так что,даже там свободы не будет,—Фёдор говорил как всегда монотонно,будто читал какой-то скучный конспект,вызубренный уже наизусть,без капли каких-либо эмоций.  Николай внимательно и молча слушал его,как маленький ребенок слушает поучения опытных людей взрослого поколения,веря каждому слову,не имея права возразить. — Прибегнем к более существенному,—на секунду задумался и тихо вздохнул,теперь переведя свой взгляд на холодную лампочку. —Может,если ты потеряешь все,что у тебя осталось,ты обретешь призрачную свободу. Но другими словами,ты просто останешься без ничего. Этого ли ты так страстно желаешь?—на последнем,вопросительном предложении тёмные омуты худощавого «юноши» встретились с расширенными сине-зелеными,слабо выражающими скрытую тревожность и сверкающих искренней озадаченностью глазами.