Замок из дождя

Иногда Володя был до безумия благодарен судьбе, что в его жизни появился такой человек, как Кирилл. Его восхищали и безбашенность, и умение радоваться всему на свете, будто в детстве, и стремление жить на полную катушку, несмотря на то, каким серьёзным иногда мог быть этот человек. Как сказал сам Кир, здоровый идиотизм. Чем-то он напоминал близкого друга, Виталика, но вместе с этим был полной его противоположностью. Володя был уверен, что второго такого Кирилла Немоляева ему точно не найти никогда в своей жизни. Он всегда будоражил в Холстинине что-то такое, что обычно было скрыто под толстым слоем льда. С ним он будто становился моложе, и мог согласиться на практически любую авантюру. Но, в отличие от других, с Немоляевым можно было не волноваться за собственную репутацию, не контролировать себя и его, не думать о правилах написанных им самим и просто отдохнуть, спастись от серых будней. Именно в подобных целях появилась традиция хотя бы раз в неделю, когда нет туров или других неотложных дел, выбираться куда-нибудь на прогулки. Шутя про профилактику геморроя, Кирилл вытащил его на улицу в первый раз. Они гуляли по пустым дворам. Смотрели на беззвёздное безоблачное небо, сидели на детских площадках и гладили бродячих котов. Или же развлекались более активно: однажды Кирилл решил похвастаться и, взяв небольшой разгон, прыгал через лужу, подлетая почти на метр в высоту и чуть ли не садясь на шпагат в полете. Правда, в легком хмельном тумане он слегка не рассчитал и чуть не плюхнулся в эту самую лужу. А Володя держал в руках начатую бутылку виски и просто смотрел на это действо, и вместе с Кириллом громко смеялся. В такие дни мыслей в голове не было от слова совсем. Их место заполняли порывы прохладного ветра, чужой смех и чувство свободы, которое сжимало внутренности настолько приятно, что хотелось навсегда остаться в этом мгновении. И теперь у них обоих был смысл ждать выходных и заодно появилась возможность не задумываться, чем бы себя развлечь. Вот и сегодня Володя уже ждал, когда раздастся звонок в дверь и они с Кириллом, оставив все проблемы за спиной, отправятся встречать закат. — Я придумал куда мы пойдем, — с порога выдал Кирилл, кутавшийся в свою излюбленную великоватую ему клетчатую рубашку. — Давай на набережную, тут как раз не очень далеко. — А давай, — Холстинин смотрел на довольную улыбку товарища и не мог сдерживать свою. Интересно, отчего... Гуляя, они уходили все дальше от привычных мест, обсуждая все новости и сплетни. Володя больше слушал без устали болтающего Кирилла, чем говорил сам. Его занимали истории с театра, с радио, смешные и не очень анекдоты. Всё ощущалось так легко и непринужденно, что собственные заботы уходили на задний план. Холстинин будто полностью растворился в этом человеке и от этого ощущал себя только счастливым. Чем дольше они гуляли, тем меньше становилось проходящих мимо людей. Стихал извечный гул Москвы. Никогда не спящий город всё же уходил на небольшой перерыв, чтобы с утра снова окунуться в кипящую жизнь. Опираясь на перила ограждающие воду, Володя и Кирилл смотрели на догорающий алым закат, на солнце, уже почти утонувшее в темнеющем небе. Тишина вокруг прерывалась звуками небольших волн, из-за чего не казалась напряжённой и лишь ласкала слух. Холстинин медленно покуривал сигарету, а Кирилл что-то насвистывал в такт самому себе, но его взгляд оставался прикованным к гитаристу. Он пытался зарисовать в своей памяти все черты лица, наконец-то расслабленные и хоть немного отражающие счастье. Сколько ночей он провёл в попытках хоть немного поспать, а перед глазами все равно стоял образ Володи. А потом с неба упала капля дождя. Одна, другая, третья. Немоляев поднял голову и увидел, как небо заволокли тёмные, почти чёрные тучи. — Володь, мне кажется, что нам съёбываться надо потихоньку, — он повернул голову в сторону Холстинина и замер, наблюдая, как тот стягивает косуху и поднимает её, растягивая над собой. — Какое потихоньку?! Тут ливень начался! Иди сюда, промокнешь весь. А дождь только набирал обороты: всё же хлынул плотным столбом и прекращаться не собирался. Кирилл прижался к тёплому телу товарища и попытался вместиться под полы кожанки. По волосам стекали капли воды, по коже прошлись мурашки от проникающего под одежду ветра... А на щеках возник румянец, незаметный в темноте и ощутимый для Кирилла. Отчего, казалось бы, смущаться? Немоляев будто не знал, что такое неловкость, был готов обнять чуть ли не каждого встречного, приглашал в свою программу странных личностей, больше походивших на бродяг — да чего он только не пробовал. Вот только рядом с Володей всё всегда переворачивалось с ног на голову, и Кирилл уже был готов признать, что понял о себе кое-что новое и пополнил ряды геев. Раньше он списывал все на восхищение, да только шли годы. К друзьям ведь такое не чувствуют? На каменной дорожке набережной медленно, но верно образовывались лужи. Грязные ручейки текли по асфальту, редкие машины проносились мимо идущих товарищей, обливая всё вокруг водой из-под колес. Температура воздуха знатно опустилась, заменив прохладой тягучую летнюю жару. Стало намного свежее. Идти вдвоём под одной курткой было не очень удобно. И Володя, и Кирилл пытались прижаться ближе и вместе с этим не мешать другому. И заодно не давать собственным эмоциям проявляться, и списывать ускорившееся биение сердца на выброс адреналина. Но деваться друг от друга и от самих себя было некуда. Дома, улицы, фонари и переходы сменяли друг друга, и вот на горизонте показался знакомый дом. Взгляд Володи зацепился за силуэт стоящего под козырьком одного из подъездов человека. В туманной завесе было тяжело разглядеть, кто он такой, но отчего-то появилось отчётливое ощущение: он, пусть и про себя, издевательски смеялся над ними. От него будто веяло злобой, он вряд ли верил в чужое счастье и счастье в целом. Может, несчастен сам? “Да и черт с ним” , подумал Володя. Только сейчас он понял, что стоит абсолютно один, и уже успел начать переживать, но тут заметил сбежавшего Кирилла. Тот, весь мокрый, стоял под козырьком подъезда. И не подождал ведь, не стал беречь себя от ливня. В такие моменты хотелось врезать ему посильнее за безрассудство, только вот они оба взрослые люди. Сами знают, что делают. Быстрым шагом преодолев оставшееся расстояние, Володя открыл дверь и наконец-то спрятался от дождя сам. До квартиры мужчины долетели, казалось, в один момент. Время будто остановилось: всё слилось в одно мгновение. Пока сушили волосы, пока нашли Немоляеву одежду, в которой тот хотя бы в теории не утонет... И всё ради того, чтобы теперь сидеть на диване, почти вплотную прижавшись друг к другу, и наблюдать за тем, как люстра тёплым светом наполняет комнату, и понимать, что на кухне вот-вот зашумит чайник. Холстинин повернул голову, разглядывая Немоляева. Смотреть на то, как свет ложился на его кожу масками, как блестели темные глаза из-под длинных ресниц, на его наконец-то расслабленное лицо, было восхитительно. Голова Кирилла лежала на вытянутой руке Володи, сам он утопал в очередной безразмерной футболке Холстинина, а на душе было хорошо так, как не было уже очень давно. Володина рука точно сама скользнула в его волосы, массируя кожу, зарываясь в мягкие кудри и пропуская их сквозь пальцы, чтобы затем вновь отстраниться. — Ты такой красивый, когда рожи не корчишь, — вырвалось у него абсолютно без задней мысли. Володя понял, что сказал, когда услышал тихий смех рядом. Румянец медленно окрасил щёки, и Холстинин поспешил повернуть голову, попытался зацепиться взглядом за что-нибудь другое, и к своему отчаянию почувствовал, как с руки пропала приятная тяжесть. Но практически тут же горячее дыхание Кирилла обожгло щеку, а длинные пальцы мягко повернули его лицо обратно. Чужие-родные губы накрыли его собственные, так легко и до того невинно, что даже не верилось в реальность происходящего. Внутри всё дрожало, а сердце на секунду остановилось, чтобы вновь забиться быстрее. Теперь Володя был готов отдать всё, чтобы хоть еще раз прикоснуться к мягким губам возлюбленного. Сам Кирилл ликовал как никогда. Очередной его риск оказался оправдан. Рискнув дружбой, они смогли обрести что-то большее. Хотелось петь или даже кричать так, чтобы струны души задрожали еще сильнее и сами сыграли восхитительную мелодию, которую услышит весь мир. Положив руку на щеку Холстинина, Немоляев притянул того еще ближе, после чего они разорвали поцелуй и соприкоснулись лбами. Пожалуй, самый доверительный жест, на который они оба были способны. Тишину разрезал противный свист чайника с кухни. Сквозь не задернутые шторы где-то вдалеке задребезжал рассвет. Места, которое раньше казалось самым одиноким на свете, больше не было. Теперь там были они вдвоём, и волшебство этого момента, их собственное волшебство было уже не разрушить.