Зазывая синицу

Тот жуткий день приходил в кошмарах в Цинсюаню до сих пор. Три зимы и три лета минуло с тех пор, но рана так и не затянулась. Зато появились новые. Он не жаловался, но хромота доставляла лишь сплошные проблемы. К нищим, какими бы хромыми и косыми они ни были, никогда не будет нисхождения. Редкая добрая душа протянет рисовую лепёшку, но таких, как старина Фэн, в столице сотни. Рассчитывать приходилось на себя и тех, кто не брезговал помочь калеке. Недавно, когда в столице впервые вспыхнул пожар на рынке, Ши Цинсюань сломал руку. Рынок — облюбованное нищими место, вечером остаётся много обрезков еды. Кожура фрукта — лучшее лакомство, которое можно найти на улице. Но паника тогда застала его в узком переулке, откуда он смог выбраться, едва не лишившись руки полностью, повезло, что лишь перелом. За эти три года пожары и возгорания были довольно частым явлением, и пару раз бывший Повелитель Ветров просил Наследного Принца поискать какую нечисть, но дело не увенчалось успехом. То тут, то там сгорит домик, лавка, чей-то продовольственный сарай. Один раз человек сгорел заживо, мальчишка, всего лет пятнадцать. Цинсюань услышал об этом уже когда пепел подмели, но страх поселился. Пожары, в самой столице с кучей храмов божеств? Да кто на такое осмелится? И вот заканчивалась очередная зима. В округе не осталось ни одного целого храма Богов Воды и Ветра, а тревожить другие Цинсюань не намеревался. Генерал Пэй был достаточно настойчив, но бывший бог отказывался. Ему повезло, что его не убили, так что он не вправе принимать подарки судьбы. Поначалу было очень тяжело, болезни, голод, холод, усталость, — то, с чем Повелитель Ветра не имел привычки жить. Но пришлось научиться. Первое время Цинсюань ловил на себе знакомый ледяной взгляд с запахом солёной воды, но в последний год не видел и тени бывшего друга. Когда он сломал ногу, рядом на утро была свежая лепёшка. В храм братьев Ши никто никогда не заглядывал, разгадка была очевидной. Но Цинсюань не притронулся к булочке. Хромая, едва не повиснув на палке, он нашёл прибившегося к ним мальчика лет семи и накормил его. «Старина Фэн, да ты совсем призраком стал!», — беспокоились за него. И правда, щёку могла проткнуть любая травинка. Но Цинсюань отвечал улыбкой: «А ты не каркай, друг мой, не то стану тебе по ночам червей за пояс подкидывать», и шутники больше не беспокоили его. И вот, сидя в ночном лесу, зная, что он лёгкая добыча, Цинсюань перебивал пальцами щепки. Снесли последний в столице храм со статуями Воды и Ветра. Больше он не увидит лица брата в камне. Сил идти дальше, зная, что такая же учесть постигнет и другие святилища, было бесполезно. Спал некогда Повелитель Ветра прямо на голой земле. И спал плохо, как давно не было: катаясь по траве, обливаясь холодным потом, с застрявшем в горле криком. Подорвался на рассвете, утирая слёзы. Образ того, чью жизнь они с братом разрушили, всегда был чёрным во снах, но сегодня особенно: чёрные одеяния, лицо Мин-сюна, презрительный взгляд. Затем реки крови, едва не утопившие его, и перед глазами голова Ши Уду, обглоданная на половину, с пустыми глазниками и торчащими из них маленькими костяными змейками. И Хэ Сюань во сне ничего не сказал, но отзвуки его ненависти били по ушам ещё несколько дней. Через пару недель кошмары навещают снова. Поначалу мутные, липкие, но на утро уходящие. Но с каждым днём они становились всё хуже, и Цинсюань не мог понять причины. Каждое утро прохладного марта, проведённого в приюте странствующей труппы, свергнутый Повелитель Ветров просыпался в поту, колотящимся сердцем и ощущением взгляда, пробирающего до мурашек. Незаметно для себя Ши Цинсюань начал оглядываться сначала вечера, затем высматривать что-то нечистое в каждой тени, а к лету, когда кошмары накатывали волнами — каждая всё сильней, дёргался от случайного ветерка, вот ирония. Спать стало практически невозможно, каждая ночь хуже пытки. И ладно, будь во снах жуткие ужасы, крики, что-то эфемерное. Но нет. В самых страшных муках горы Тунлу он не мог представить, что обезглавленный труп его брата будет его домогаться. Проснувшись в конце мая от того кошмара, Цинсюаня стошнило желчью, так как за прошедшие дни он ел сплошные ягоды диких кустарников. Сердце было не остановить, а волосы стояли дыбом. Помыслить такое было невыносимо. Ши Уду — мёртвый! — его! Он плакал, рвал на себе волосы, но рот зажимал. Казалось, если разбудить криком, то кошмар тоже станет явью. После той волны кошмары ещё долго не навещали. Но отпечаток руки, обнаруженный Цинсюанем на внутренней стороне бедра при следующем купании, вогнал его в истерику. Сны же не могут проникать в реальность, правда? И от того Цинсюань стал ещё беспокойнее, любое касание не от женщины и ребёнка било молнией, старина Фэн стыдливее запахивал одежды, дошло до того, что не мог стянуть ханьфу с себя, чтобы постирать. Тень, шорох, голос, от недосыпа бивший набатом по ушам, даже чьё-то сердцебиение — всё приводило в ужас. Сидя в переулке жарким июльским днём, Цинсюань на миг забыл, а потом наяву увидел воплощение своих страхов, от которых на голове не хватало прилично волос — голова брата парила перед его лицом, вся гнилая, съеденная личинками. Рот его жутко распахнулся, и крик оглушил его. Следующее, что помнил божок, была пощёчина. Слуга какого-то господина бил его по впалым щекам с неистовой силой. — Да прекрати ты орать! — махнул роскошным рукавом богач. — Всю улицу мне распугал! Вышвырните его за город! И только в этот миг осознания Цинсюань понял, что орал он один. Не было ни головы брата в жутком состоянии, ни холода, забравшегося под одежды, ни ветра, шепчущего, что смерть близко, она наблюдает. Цинсюань не был глуп и перепробовал за месяцы сотни талисманов, даже обращался к совершенствующимся, но будь это демон, его бы давно изгнали. Он что, сходил с ума? Массируя горящее огнём горло, Цинсюань не мог вспомнить, когда в последний раз нормально спал. Он путал даты, имена, лица, даже улицы, которые уж точно никуда не деваются. Однажды позабыл и собственное имя, два дня не отзываясь на «старину Фэна». И это пугало едва ли не сильнее, чем въевшиеся в кожу кошмары. Глаз дёргался от каждого громкого звука вот уже вторую неделю, руки дрожали даже при жаре, а пот был только холодным, но всегда лихорадочным. Его отвели к реке за стеной столицы. Нога была сплошным колоколом, упавшим при вознесении Его Высочества, — звенящей, неподъемной, бесполезной. Что с палкой, что без, он не мог и шагу ступить на ногу, хотя внешне она выглядела ровно как и всегда: худой кривой огрызок потерянной красоты. Его хватали за одежды, били по щекам, чтобы не засыпал, а потом окатили тёплой водой из реки. Помогло. Пока Ши Цинсюань не увидел своё отражение. И новый крик обрывали уже вчетвером. Осунувшийся, щёки прозрачнее ткани, веки сухие и чёрные, глаза усеяны красными корнями, волосы невпопад прилипли к лицу, иссохшие и ломкие. Взгляд бегающий, заплаканный, сумасшедший. Вряд ли он выглядел лучше, чем сумасшедшие в подвале Черновода. Солнце пекло в тот невыносимо жаркий день, а Цинсюань разрывался в смертном теле. Рука и нога бились по земле от боли, холод сковал нутро, а жар — кожу. Метался он так долго, боясь даже моргнуть лишний раз. Обливали водой несколько раз. И ночью, неся на руках, вернули в столицу. Борясь с тяжёлыми глыбами, что у него за место век, он слышал звон монет, которые пожертвовал богач неравнодушным сочувствующим, лишь бы старина Фэн не орал. Выгнать не выгнали, всё-таки его талисманы расходились как горячие пирожки с правильной подачи. И стало нормой для Ши Цинсюаня не спать ровно ночь и день, пока тело не придаст, лишь бы отсрочить свидание с вестницей смерти — кошмаром. Спустя неделю всё тот же богач бил его веером, крича, что самолично вышвырнет в реку, если он не соизволит работать. Но пальцы, держащие кисть и заготовки, были ледяные, даже не дрожали, живот поджат, просвечивая позвоночник, и весь старина Фэн в этот полдень был безучастен. После особо ужасного кошмара, об одном воспоминании о котором что-то рвалось наружу, во внешний мир, Цинсюань не мог заставить себя пошевелиться. В страшном сне воняло кишками, чернилами, горами исписанных богами литературы свитками, болотом, гниющей плотью. Всё это смешалось и словно кружилось прямо под носом, поджидая, когда забывчивый божок расслабится и сделает глубокий вдох. Так что, в этот жаркий июльский полдень всё, на чём мог сосредоточиться Повелитель Ветра — это на неглубоком мерном дыхании. Духота, истощённость и неподъёмная усталость сделали своё дело. На небесах Ши Цинсюань никогда не знал нужды. Хотел есть — ел, хотел танцевать — делал так. Хотел спать — спал. Но сейчас закрыть глаза казалось ужасной роковой судьбой. Ты противишься изо всех сил, зная, что за этой гранью будет сплошной ад, но выиграть невозможно. Эту битву любому суждено проиграть. И голова падает на грудь, ветер разносит пустые листы, тушь засыхает на кисти с торчащими волосками. Просыпается Цинсюань от рвущейся изо рта желчи. Падая вперёд на колени, он едва не подставляет лицо огню. В глазах плывёт, изо рта явно хлещет не только вода, а уже кровь с содранного горла, но даже в таком состоянии Ши Цинсюань понимает: горит богач и его лавка. Мужчина в конвульсиях касается по земле, но зловещее красное пламя чернеет и не гаснет, а вода словно распаляет ещё больше, и языки пламени перекидываются на соседние дома и даже проезжающую мимо повозку, словно огонь обрёл разум или стал змеёй в руках мстительного бога, в демонов Цинсюань уже не верил, не могли они остаться незамеченными. Столица снова была в огне. И даже когда нищие бежали, подхватив волной паники старину Фэна, на следующую ночь произошло тоже самое: стоило Цинсюаню заснуть, как в следующий раз он просыпался под треск огня и крики несчастных. Он наблюдал, глотая слёзы и желчь, ещё неделю. И правда: не спал — всё было хорошо, а коли засыпал — так сразу пожар. И чем дольше и крепче спал некогда Повелитель Ветров, тем серьёзнее был пожар. Но Цинсюань не мог спать короткими передышками. Он так устал за эти месяцы, что уже и кормили, и поили его с чужих рук. Добудиться, конечно же, чаще всего тоже не могли. И даже если Цинсюань уходил далеко, насколько мог, от столицы, стоило прикрыть глаза — что-то начинало гореть именно там. Когда генерал Пэй Мин нашёл его на обочине, явно успев расспросить смертных в столице, Цинсюань попросил об одном: — Предупредите… — мир теперь всегда был буйным, словно Чёрные Воды, никакой чёткой картинки, — Его Высочество… И Пэй Мин умчался, а Цинсюань, будучи уже недалеко от Храма Водных Каштанов, шёл два дня и три ночи, невольно «выключаясь» по пути. Но не дольше, чем на пару часов. Секрет был прост — боль. Он ломал себе по пальцу каждый раз, когда не мог силой поднять веки. К моменту, как он оказался на пороге храма Его Высочества, целых пальцев у него осталось только два, те, которыми он ломал себе другие и левую руку. — Пове… Ши Цинсюань! — знакомый голос кинулся к нему. Цинсюань знал, почему ему не вышли на встречу раньше — тушили непрекрощающиеся пожары в столице. — Ох, твои руки… Бережно перенесли его внутрь, подальше от удушающей жары. Пепел столицы шёл за ним по пятам, и запах гари было не выветрить из носа. Красное и белое пятно перед глазами, должно быть, слухи о Его Высочестве и Собирателя Под Кровавым Дождём не лгали. Цинсюань чувствовал, что снова проваливается в кошмар, не в силах удержать себя на плаву, но лба коснулись пальцы, и духовная энергия потекла по венам. Пока были силы, даже если он ничего не видел и не слышал, да и едва ли ощущал сломанными пальцами, Ши Цинсюань срывающимся шёпотом затараторил: — Это из-за меня… Нельзя… спать… Каждое слово выходило кровавым хрипом, раздирая глотку, но Цинсюань выталкивал слова дальше наверх, хотя понимал в глубине сознания: они уже всё давно знают, они лишь надеялись, что глупый Повелитель Ветра даст им готовый ответ, как прекратить буйство стихии, которую не могли укротить ни боги Войны, ни Повелители Стихий, ни даже демоны. И в миг, когда мир пошёл знакомыми чёрными пятнами, а в буйство силуэтов добавилось ещё несколько, что-то словно завладело им. Ши Цинсюань в миг перестал трястись от лихорадки, глаза смотрели чётко вперёд, не пытаясь выпасть из орбит, а голос стал спокойным и ровным: — Затухнет одна свеча, зажжётся другая, и мир будет пылать в огне до тех пор, пока каждый не искупит свой грех. Стоявшие над ним небожители и два Непревзойдённых с ужасом замолкли, наблюдая, как изломанное тело низвергнутого оседает в руках Его Высочество, как из горла брызнула кровь, и одежда плавилась, оголяя кожу, а под ней — карту пожарищ. От пупка вверх по груди свежие ожоги — там только начали гореть степи и леса, и вниз, до середины колена, где кожа кусками слезала, обуглившись — то был юг, где огонь умудрился перейти реку. И прямо на их глазах новая вспышка, о которой тут же доложили до духовной связи, на востоке, и правая рука Ши Цинсюаня краснела, а жар от неё исходил такой, что даже вечно холодному Черноводу Хэ Сюаню стало душно. Было много вопросов, но главный из них: Кто это устроил и как его остановить?