Сопротивляться – бесполезно.

Из рации, установленной на краю стола, хрипло и с помехами, будто из консервной банки, вырывался голос Гавриленко: — …на Градирнях порядок, товарищ подполковник. Всех уложили… Трое «двухсотых» у монолитовцев… Один наш – «трехсотый», царапина… Контроль по точкам установили… Докладываю… Шульга, не отрывая взгляда от бумаг, рассеянно кивнул, словно Гавриленко мог его видеть. Мысли были далеко от доклада. «Трёхсотый» – хреново, конечно. Но «двухсотые» у этих чокнутых фанатиков – в какой-то степени даже хорошо. Меньше этих психов будет шастать под боком – спокойнее. Хотя какой тут, к черту, спокойный сон. Третьи сутки уже на ногах, глаза слипаются, будто их песком набили, а делам конца и края не видно. Бумажки, отчеты, донесения… Он устало провел рукой по лицу, ощущая шершавость небритой щеки, и отложил в сторону исписанный корявым почерком лист. В кабинете – полумрак, хоть глаз выколи. Только настольная лампа желтым пятном выхватывает из темноты стопку документов, край потрепанной карты и россыпь бумаг. За окном – уже давно ночь, глухая. Янов потихоньку затихал, расплываясь в сонном гуле вечерних разговоров и редком лязге железа. В дверь постучали. — Да, — хрипло отозвался Шульга, пытаясь придать голосу привычную твердость. Чтоб звучало по-командирски. Дверь со скрипом отворилась, впуская в темень кабинета силуэт Локи. Затем – тихо щелкнула, закрываясь. Вова привалился спиной к двери, скрестив руки на груди, и смотрел на него… С усмешкой, что ли? Не разберешь в этом чертовом полумраке. — И чего это подполковник сидит в потемках, как сыч? Без охраны, к тому же. Гавриленко твой где-то бродит, а ты тут один, совсем один. Не боишься, что тебя украдут? Цыгане какие-нибудь, а? Или, может, я сам, того… — в голосе свободовца слышалось неприкрытое издевательство. Шульга не сдержал легкой усмешки. — Цыган я не боюсь, — спокойно ответил он, откидываясь на спинку старого, скрипучего стула. — А вот насчет тебя… Похищение – это, пожалуй, не самый худший вариант. Особенно если перед этим дадут выспаться. Часов так ндцать. Локи, отлепившись от двери, не спеша прошел вглубь кабинета. Остановился у стола, взял кружку с давно остывшим чаем, принюхался с явным подозрением и сделал небольшой глоток, тут же скривившись. — Как ты эту бурду вообще пьешь? Это ж чистый чефир, ядреный, как… как не знаю что, — проворчал он, ставя кружку обратно на стол. — Ладно, хрен с ним, с чаем. У меня тут инфа есть… Скажем так, небезынтересная. Он поставил кружку с чаем ближе к Шульге и, опершись ладонями о край стола, наклонился к нему, сокращая расстояние. — Короче, такая тема. Шевелятся наши ненаглядные монолитовцы в районе «Юпитера». Причем не по-детски. Больше их стало, маршруты свои меняют Примерно рыл двадцать, ну, может, двадцать пять. Что, сам понимаешь, при наших ресурсах… не очень весело. — Он протянул Шульге сложенный вдвое лист бумаги, исписанный его размашистым, небрежным почерком. Шульга нахмурился, окончательно отодвигая в сторону свои бумаги. Эта новость была, мягко говоря, не из приятных. — Откуда дровишки, Локи? — серьезно спросил он, встречаясь взглядом с свободовцем. — От верблюда, ясное дело, — усмехнулся Вова, не отводя взгляда. — Ты что, реально думаешь, я тебя подставить решил? Костя, ты меня обижаешь. Прямо в самое сердце ранишь. — Да ладно тебе, — буркнул Шульга, отводя взгляд. — Спасибо за инфу. Буду должен. — Будешь, — подтвердил Локи, выпрямляясь и отходя от стола. — И очень сильно. Жопой, считай, должен. Он отошел к двери, развернулся, оперся н а нее плечом. И снова этот взгляд… С хитринкой, с вызовом. — А знаешь что, Кость? — вдруг сказал он, голос его стал тише, глуше. — Я тут подумал… Есть один способ тебе расслабиться. А то ты какой-то совсем уж… никакой. Замученный. У меня аж сердце кровью обливается на тебя такого смотреть. Шульга смотрел на него, не моргая, пытаясь понять, к чему он клонит. Но внутри уже все сжалось в тугой узел, предчувствуя. Он почувствовал, как Локи зашел за спину и защелкнул дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине. Локи медленно, словно крадучись, вернулся к столу. Остановился напротив. Наклонился, почти касаясь его лица своим. И тихо, почти одними губами, произнес: — Сопротивляться – бесполезно, подполковник. Просто прими как данность. Локи прижался еще ближе, так, что между ними почти не осталось воздуха. Шульга, запрокинувшись на спинку деревянного стула, смотрел на него снизу вверх, полуприкрыв усталые глаза. В полумраке кабинета лицо свободовца казалось резче, скулы выступали острее, взгляд темных глаз – цепким и не сулящим ничего хорошего. Или наоборот, очень даже хорошего, в зависимости от точки зрения. — Ну что, подполковник, — протянул Локи тихо, голос словно бархатом обволакивал, — готов расслабляться? Шульга не ответил сразу. Просто смотрел в ответ, не мигая, пытаясь собраться с мыслями, проснуться окончательно. В голове гудело от недосыпа, тело ныло от напряжения последних дней. Но где-то в самом низу живота уже заворочалось предчувствие чего-то… неизбежного. И странно, но не то чтобы неприятного. Вова усмехнулся, заметив его замешательство. Двинулся еще ближе, разводя руки в стороны, словно приглашая к танцу. — Да ладно тебе ломаться, Кость, — прошептал он почти в самое ухо, от чего по коже Шульги пробежали мурашки. — Просто откинься назад и получай удовольствие. Я все сделаю сам. И не дав времени на ответ, опустился на колени перед ним. Шульга даже не успел осознать, что происходит, как чужие пальцы уже скользнули под ремень его штанов, расстегивая пуговицу, расстегивая ширинку. Движения были уверенными, знающими, словно Локи делал это уже не в первый раз. Хотя нет, точно не в первый. И это почему-то заводило еще больше. Холодная сталь молнии коснулась кожи, ткань штанов распахнулась, освобождая его член. Шульга невольно вздрогнул от неожиданного прикосновения прохладного воздуха. Затем почувствовал тепло чужих рук, обхвативших его основание через тонкую ткань белья. Пальцы мяли нежно, но настойчиво, словно проверяя готовность. — Расслабься, — снова прошептал Локи где-то совсем рядом, и Шульга почувствовал его дыхание на своей коже. — Просто дыши. И он попытался. Глубоко вдохнул, выдохнул. Стараясь не думать ни о чем. Только о том тепле и давлении, что нарастало внизу живота. Первое касание языка оказалось неожиданно резким, почти болезненным, но тут же сменилось влажным, скользящим теплом. Локи не церемонился, действовал напористо. Зубы слегка царапали нежную кожу, вызывая вздох, сорвавшийся с губ против воли. Не стон, нет, скорее глухое мычание, пойманное в горле. Костя закрыл глаза, откидывая голову назад. В висках пульсировало, дыхание стало сбивчивым, неровным. Он чувствовал, как колючая щетина Локи щекочет его бедро сквозь ткань штанов, как влажный язык скользит по головке, вызывая острые разряды удовольствия, пронзающие все тело. Пальцы на подлокотниках сжались еще сильнее, кости затрещали. Локи углубился. До самого основания. И Шульга не сдержался, выдохнув громче, уже почти стон. После чего прикусил свою губу. Громко. Бедра непроизвольно дернулись вперед, толкаясь в горячий рот. Еще, еще глубже. Ритм ускорялся, становился все более интенсивным, напористым. Локи словно стремился выжать все до последней капли, то ли добив его до конца, то ли странным образом взбодрив. Дыхание Шульги превратилось в тяжелое пыхтение, грудь вздымалась и опускалась часто-часто. В голове пульсировала только одна мысль: «Еще… еще… еще…». И вот она, грань. Мышцы напряглись до предела, все нервы натянулись, как струны. Еще пара толчков, и… Яркая вспышка. Стон застрял в горле, вырвавшись лишь глухим рыком и в горячий рот изливалась вязкая сперма, обжигая горло и язык. Когда все закончилось, и дрожь постепенно отступила, Шульга откинулся на спинку стула окончательно обессиленный. Дышал тяжело, пытаясь прийти в себя. Глаза оставались закрытыми. Он чувствовал на своем бедре теплое дыхание Локи, влажное прикосновение языка, слизывающего остатки его семени. Наконец, свободовец отстранился, поднимаясь с колен. Шульга открыл глаза, встречаясь с его лукавым взглядом. Вова облизал губы. — Ну ты и скотина, Локи, — прохрипел Шульга, голос еще дрожал. Локи усмехнулся, отходя к матрасу и падая на него с какой-то леностью. Достал из кармана сигарету, чиркнул зажигалкой, затягиваясь. На его губах играла самодовольная улыбка. — Но признай, ты меня обожаешь, Кость, — сказал он, выпуская клуб дыма в потолок, — Иди сюда, спать будешь. Не помрут без тебя.