Яблоко в разрезе

Перед глазами надоевший белоснежный потолок в рассеянной тьме. Издалека тускло светит люминесцентная лампа с характерным приедающимся звуком. Неважно, где он уснёт, исход один: голая кушетка, затёкшая шея и новая запись в чистом дневнике. Небрежный, врачебный почерк гласит: «92 день». Бессмысленный поиск точки в пространстве этой комнаты, будто она даст ответ на вопрос, мог продолжаться хоть до следующего дня; хоть до следующего сна, но мысли уже не разветвляются в капилляры. Мысли иссохли, как давно должен был этот проклятый фикус в углу лаборатории — никто не давал ему должного ухода. Однако его листья всё ещё упругие и мясистые. Харрис проводит здесь дни, недели и месяцы, он едва ли может вести свой календарь, чтобы держать память в тонусе. Кажется, он уже стал что-то забывать. Джон старается структурировать информацию в своей голове, но за это время столько всего произошло, что места там — в голове — не хватает. Настенных часов здесь не существует, но Джон прекрасно знает, что за пределами этого места только восходит солнце. Бесконечный день только начинается. Усталость и тошнота — уже главные спутники Харриса. Его самоопределение тоже хромает. Несколько дней назад он успел приловчиться не ронять кружку с холодным кофе, чуть ранее — снимать лампочку в кладовке, чтобы та не лопнула. Но ответ на вопрос никак не находился, как и решение проблемы. Провести очередной бессмысленный, пустой день — не впервой, но собственная бесполезность тяжело отдаётся в артериях, мозжит кувалдой голову. Ничего не меняется, помимо отражения в зеркале. С каждым разом человек там кажется более потерянным и ничтожным. Харрис долго отрицал действительное. Да, ему всё кажется в силу обстоятельств. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Он обязательно справится.

Верно?

Как же непоколебимый Джон Дейви Харрис может сломаться?

Глаза закрываются сами по себе. В голове больно пульсируют суматошные мысли, но он не в силах справиться. Почему он так далеко? Голая кушетка, затёкшая шея. Поднявшись, Джон попытался размять мышцы шеи, но это не особо помогло. Эта боль тупит все мысли. Он попытался нарушить течение времени, беспокойно обойдя лабораторию, думая о том, что делать, но ход событий это не изменит. Ровный врачебный почерк гласит: «23 день» Вместе с этим Джон отставил чашку с холодным кофе подальше от края предотвращая её падение на кафельный пол. «Я исчерпал все свои идеи ещё в первые пять дней. Думай. Думай. Думай.» Харриса раздражает отсутствие новых мыслей. Изо дня в день всё одно и то же. Он застрял в одной точке без возможности выбраться. Ощущение падения куда-то глубоко и безвозвратно уже успело природниться, стать вечным спутником. Отчаяние холодно дышит в позвонки, морозя костный мозг. Это всё злит так сильно. Джон в момент резко поднялся, больно хлопнув ладонями по столу. Чашка с кофе опасно пошатнулась и всё же упала, разбрызгав напиток и осколки. Всё должно быть не так. Лололошка перед ним должен его помнить. Это не его работа, конечно, но как можно забыть всё то, через что они прошли? Вместе прошли.

Лололошка перед ним совершенно чужой.

Он вообще ничего не понимает. Его выражение лица странно-удивлённое, при этом такое, словно он вообще не знает ни про Искру, ни про то, что он — далеко не обычный мироходец, ни про кровь, которая их так тесно связывает. «Кто ты такой, где я и что здесь происходит?» — стандартные три вопроса, которые — каждый раз! — Лололошка сходу задаёт. Весьма правильные вопросы, но Джон уже устал объяснять и с каждым разом даёт всё более сжатые ответы. Харрису внутреннее ощущение подсказывает: он на верном пути, но он никогда не доходит до конечной точки, которая помогла бы ему выбраться. Джон долго сидит перед дневником, нервно теребя ручку меж пальцев. Могло бы сложиться ощущение, что у него выработалась боязнь чистого листа. На деле он пытался сосредоточиться на том, что нужно написать и запомнить за этот день. На вываливание всех мыслей в эти жалкие листы уйдёт слишком много времени и это ничего не даст. Неразборчивый, безобразный почерк гласит: «135 день». А потом бесполезная приписка: «Он всё дальше от меня». Если так продолжится, то эта вечность в пустоте никогда не закончится. Канал связи слабеет каждый раз, значит жизнь за петлёй есть, но в ней нет Джона. Интересно, хоть кто-нибудь его ищет? Наверняка, нет. Неверное движение рукой — чашка с остывшим кофе летит на пол, оглушая треском. Быть может, ему суждено умереть здесь? В этой плачевной стабильности рассудок падает до минимально возможного предела. Из зеркала на него смотрит молодой парень с потрёпанными волосами, не отросших ни на миллиметр. Под глазами, в зрачках которых виднеется толика странного помешательства, расположились тени усталости. Джон не узнаёт себя. Нет, в зеркале другой человек. Эта поверхность почему-то искажает его видение. Он ещё не сошёл в с ума. Однако это зеркало раздражает его всё сильнее с каждым днём. В костяшках отдаёт горячей болью, а шум в ушах прекратился. Теперь зеркала нет. Оно рассыпалось на мелкие осколки и теперь уставшее, лишённое здравого рассудка, нечто смотрит из миллиона хрупких обломков. Харрис медленно спустился к полу и отполз к стене, пока не ощутил её спиной, постоянно запинаясь пятками ботинок о свой халат. Капает кровь, размазываясь по белой одежде, коже и кафелю. Просидев так какое-то время с оглушёнными мыслями, Харрис прибрал к рукам крупный осколок, чтобы убедиться, что нечто оттуда всё ещё смотрит на него. Так и оказалось. Может быть, смерть решит эту проблему? Он здесь застрял, его никто не ищет, а самый близкий человек не помнит его. Когда-то давно было выявлено: любые повреждения на следующее утро восстанавливаются, но если совершить нечто непоправимое с живым объектом? Если это выход из его персонального кошмара — он готов рискнуть. — Да поверь мне, Лололошка! — Откуда ты знаешь, кто я? Этот вопрос уже был задан ещё тридцать дней назад, двадцать пять дней назад, семнадцать дней назад и сейчас, а сейчас — тридцать пятый день. Как же Джон устал. — Мы были знакомы, — коротко ответил Харрис. — Правда? Оу… — расстроенно произнёс Ло. — Но как я оказался здесь? — Слушай, сейчас вообще не время, понимаешь? Я тебе всё расскажу потом, просто следуй моей инструкции, ладно? По лицу Лололошки было ясно: пока он не узнает для чего это всё было затеяно, он ничего не будет слушать. Радует, что он всё такой же, пусть и ощущается совершенно чужим. Возможно, если в Слиянии они вернутся в Пустошь, то всё вернётся на круги своя. Это единственная догадка, которая так и не может воплотиться в жизнь. Сколько бы раз Джон ни пытался его уговорить. Лололошка банально не знает о Слиянии, это во многом усложняет задачу объяснить всё и сразу. Если бы он только не терял память… Лололошка пропадает. Уходит, убегает, отрицает всё происходящее, злится, использует Искру, хоть это получается неосознанно. А Джон так и остаётся один. Разбитый, как эта проклятая чашка с холодным кофе. Джон снова просыпается: белый потолок уже успел надоесть. Почерк начинает портиться: «50 день». Выводы: чашка не разбивается, если не подходить к столу, а вот лампочка в кладовке разобьётся вследствие падения из рук, даже если ты готов к этому. Но на столе лежит чистый дневник, который пополняется единственной фразой — счётом дня и, что бывает весьма редко, мелкими фразами, чтобы напомнить себе о… о своей бесполезности. Сегодня лаборатория была разбита в щепки: из «живого» остались только стены, пол и потолок. Насчёт своей живости Харрис ещё не задумывался. На пятьдесят первый день лаборатория в полном порядке. И на проклятом фикусе ни пылинки. — Просто выслушай меня, ладно? — Харрис ощущает в своём голосе истеричные нотки. — Не уходи! Лололошка хмурится и на уголке губ выступает морщинка. Он скрестил руки, но, кажется, действительно готов слушать.

«78 день».

— Раньше мы были знакомы. Я — твой двойник из другой реальности и я остался заперт здесь. Только ты можешь мне помочь. Ты этого не помнишь или не знаешь — уже не важно. Важно то, что я знаю о тебе больше, чем ты о себе. Выражение лица Лололошки сменилось более заинтересованным, но осталось всё таким же недоверчивым. — Мы вместе должны были отправиться… — Джон одёрнул себя: — Нет, это слишком долго… Мы с тобой связаны одной кровью. Это позволяло нам сливаться в одного человека, это давало нам много сил, поскольку наши Искры и без того довольно сильные. И если мы сейчас сольёмся и отправимся в Пустошь, я смогу отсюда выбраться. Аргументов недостаточно. Лололошка ему не верит. Он не уверен в собственной и всеобщей безопасности. Ему это всё кажется сомнительным. Память он теряет каждый раз, но перестал быть таким наивным. Тут же идут вопросы про кровь, Искру и Пустошь. Лололошка кажется таким маленьким комочком глупости. И это блядски злит. Ох, нет, он не станет помогать. Лололошка слишком мало знает и понимает. Ему нужно показывать и подробно рассказывать, но даже так… Второму попросту не хватит терпения. Харрис и сделал бы всё насильно, но пока Лололошка против — Слияния не получится. Он даже не может понять саму суть этой концепции, о чём вообще речь?! Джон, от безысходности, поникше осел на пол. Его свалила жуткая усталость. Он чувствовал, как чужие руки схватили его за плечи в попытках растрясти, но Харрис даже не мог веки приоткрыть или шевельнуть пальцем. На утро Лололошки, конечно же, не оказалось. Спокойный, ровный врачебный почерк гласит: «4 день». Где-то внутри теплится надежда, что когда-нибудь это всё закончится. Он пытается противиться обстоятельствам: убирает чашку от края, не заходит в кладовку, перестал поливать фикус в углу. А запись в дневник уже кажется не такой хорошей идеей. Даже если начиркать на стене гвоздём чёрточку — и та на следующее утро пропадёт. Даже с собственной кожи пропадёт любая травма, вещи восстановятся. Точнее, всё станет прежним. Как тогда, как он сюда попал. Харрис пытается сломать саму концепцию времени, но это попросту не в его силах. А в чьих вообще это силах? Вероятно, даже Смотрящий на такое не способен. Ладно, надо просто думать. Да, правильные размышления точно укрепят рассудок и повысят тонус. Выйти он уже пытался: успешно. Сама лаборатория крохотная, находится в промышленной зоне неизвестного города; корректнее сказать — неизвестного мира, но чем-то напоминающим родной. Все люди, которых Джон встретил, не знакомы ему и, уж тем более, никому неизвестно про мироходчество. Даже идея с перемещением в другой мир сработала, но стоит ему заснуть, просыпается он уже на кушетке с затёкшей шеей. И подкладывать под голову что-то по типу подушки бесполезно — предмета на «утро» попросту не оказывается под головой. — Что ты, гений, — обращается Харрис к отражению в зеркале, — уже не справляешься? — последовала усмешка. — Кто бы мог подумать, что такой выдающийся, блестящий и находчивый человек, как ты, Джон Дейви Харрис, вот так провалится? Он смотрит в ужасе. Такого бы он точно не сказал. Лучше всего направить мысль в правильное русло — подумать о способах покинуть это место. Харрис отлип от умывальника и вышел в комнату, которая ему уже надоела, принявшись нахаживать круги вдоль кафельных, отражающих стен. Всё-таки в движении ему думается куда лучше. Если это Временная петля, то концепция не слишком уж и сложна для понимания: определённое тело следует по кольцевому маршруту, из раза в раз возвращаясь в начальную точку и проживая замкнутый отрезок времени заново, сохраняя предыдущие «попытки выбраться»; при этом окружающие не помнят «предыдущего». Выход из ситуации действительно есть: эксперементировать даже в мелочах. Не записать что-то в дневник или исписать его весь, переместиться во временную точку, где всё началось(ни в коем случае не раньше, иначе это создаст парадоксы и временная петля закрутится ещё больше), попробовать сделать что-то непоправимое с вещами вокруг. И поскольку цикл начинается заново при условии засыпания… Харриса будто осенило. Однако он забыл о том, что он — тоже человек, нуждающийся во сне, поэтому на «четвёртые сутки» он обессиленно свалился на улице этого городка. А проснулся снова на кушетке с затёкшей шеей. Даже переместившись в другой мир, продержавшись рекордные «шесть суток» без сна — его свалило. И исход один: голая кушетка, тихий гул люминесцентной лампы, одинокая чашка с холодным кофе на столе и чистый дневник. Он даже пытался бежать в будущее и прошлое как можно дальше через Пустошь, но в один момент он будто бы обратно прибегал в эту яму. Джон чувствует чужую Искру. Чувствует, что та где-то недалеко и попытка «притянуть» тело вышла успешной, но в то же время оказалась самой провальной идеей — человек перед ним совершенно растерян, в полном потрясении и без понимания ни о том, что происходит, ни о том, с кем рядом очутился. И рассказывать без толку: его ответы порождают только больше вопросов. Перед ним не Лололошка — лишь похожая внешняя оболочка, в которую запихнули такую знакомую Искру, не более. Подорвавшись с места, в чистом дневнике оказалась размашистая, кривая запись: «181» Связь постепенно обрывается, незримые частицы канала связи едва ли ощущаются едиными. Харрис понимает: возможно, это последняя попытка. Прошлая далась с большим трудом сорок шесть дней назад — слишком огромен промежуток. Следующей попытки точно не будет — Лололошка уже слишком далеко. Хотя, корректнее, наоборот. За эти дни Джон успел осознать несколько вещей. Первое — место, в котором он находится, продавливает пространственно-временную ткань, отчего притяжение дальнего объекта становится более затруднительной. Из-за искривлений пространства-времени и слишком глубокого гравитационного колодца невозможным представляется выбраться отсюда, при условии, что масса этого объекта постоянно увеличивается — второе. Отсюда и следует: возможно, Лололошка всё это время находился неподалёку — сам Джон от него отдалялся. Постоянно. При правильных подсчётах можно сделать вывод: Харрис обречён прожить здесь вечность. Третье — Лололошка является посторонним объектом, поэтому его быстро и против воли «выплёвывает» отсюда. Отражение в зеркале жуткое до безобразия. Иссохшие губы не в состоянии выдавить даже простую, лёгкую улыбку, как прежде; а взгляд потерян и непривычно безумен. Может быть, всё происходящее — наказание? Нет, времени остаётся мало. Нечего забивать голову бесполезными уничижительными мыслями. Харрису потребовалось колоссальное количество сил для сосредоточения. И вот перед ним Лололошка — как в первый раз — совершенно растерянный и напуганный. Конечно, когда тебя хватают за плечи и несут всякий бред — кто ж не испугается? С уст срываются несдержанные крики, а Лололошка пытается вырваться из крепкой, отчаянной хватки. Харрис говорил что-то несвязное. Что-то про Искру, про расплывчатое Слияние, про непонятные, заумные теории и законы астрофизики. Очки Лололошки полетели на пол и тёмные стёкла треснули. Ему больно от чужих рук. Он готов ударить незнакомца, лишь бы тот отцепился. — Только ты можешь мне помочь, блять, пожалуйста, я… — по ходу проговаривания фразы голос Джона захрипел и тон снизился. Его глаза наполнились безысходностью, но не утратили толику сумасшествия. Если бы Харрис мог посмотреть на себя со стороны, в голове было бы одно — «разочарование». Как он до такого докатился? Неужели какое-то логичное явление, вследствие игры со временной линией, так сильно повлияли на него? На его гениальность, уверенность и ментальное здоровье? — …Я даже не уверен в том, жив ли я. — Учитывая, как крепко ты меня держишь, то ты вполне материальный. Даже чересчур — мне больно! — воскликнул Ло. Руки Джона, наконец, ослабли и сам он сел на пол, больно ударившись коленями. Все его попытки оказались обречёнными на провал. Неужели всё действительно было бесполезно? А может, все эти дни — плод умирающего сознания? Но так долго томить и давать надежды — негуманно даже для Харриса, так сильно измучить самого себя. И врагу не пожелаешь. — Эй? — неуверенно позвал Лололошка, застыв с неуверенно поднятой рукой: точно ли ему нужно прикасаться к этому человеку? Джон не отреагировал. Ло ещё сомневался в своих действиях, но всё же присел рядом и боязливо коснулся чужого плеча. Харрис впервые за всё это время ощутил нечто жгучее и влажное на своей щеке. Это что, кровь? Когда он успел? Ленно и обессиленно коснувшись этой части кожи, ничего не обнаружил, помимо поблёскивающего следа. Это слёзы? Вот уж нет — это явный признак слабости. Но… что ему остаётся? Скорее всего, это последний раз, когда они видятся. Джон поднял голову и увидел напротив обеспокоенное лицо. По-прежнему доброе, простодушное. У Харриса даже сердце сжалось, а по ощущениям, как будто Вселенная схлопнулась. — Джон, верно? — спросил Лололошка, слегка наклонив голову. Переспрашивает, бедолага, — на него только что обрушился шквал новой информации. Харрис поджал губы и слабо кивнул. — Ты говорил, что мы были знакомы раньше, прости, я совсем не… Лололошка прервал свою фразу, потому что его сгребли в объятия. Пусть он ничего не помнит, но точно может утверждать — крепче объятий он не испытывал никогда. Джон никак не мог понять: почему у Лололошки стираются воспоминания о нахождении здесь? Некорректная работа Искры? Следствие гравитационной неустойчивости? Харрису сейчас ничего не подвластно. В его руках лишь чужое тело — живое, ко всеобщему благу. Такое тёплое и родное, пахнет знакомо, и грудная клетка равномерно расширяется и сокращается. Волосы такие же ломкие и сухие. Если бы только Харрис мог попросить никогда не забывать его, а в трудные моменты визуализировать его образ, чтобы решить сложные задачки — попросил, но это не имеет никакого смысла. Лололошка сразу всё забудет. Джон почувствовал чужой подбородок на своём плече и руки, обнявшие его в ответ. Это простое действие крошит его в пыль. Он так устал проживать эти бессмысленные циклы, но даже смерть никак не помогает в собственном спасении. И это слишком странно — такого быть точно не должно. Значит, погрешности есть везде. — Если ты говоришь о том, что мы были раньше знакомы, то почему я тебя не помню? Джон изнурённо уткнулся лбом в чужое плечо и глухо ответил: — У меня совершенно нет предположений, почему так произошло. Точнее, происходит. Я нахожусь тут уже сто восемьдесят первый день и за это время я успел увидеться здесь, с тобой, примерно пятьдесят раз. И каждый раз ты меня не помнил. Даже для Харриса, действительно проживающим это всё, кажется полным бредом, что уж говорить о Лололошке, для которого услышанная информация обо всём за последние пять минут(если таковые существуют), запросто может сплавить мозг? Будучи ментально истощённым, говорить не хотелось. А что он может? Джон Дейви Харрис оказался сломлен. Надо попробовать ему объяснить. Снова. Нужно покрепче ухватиться за шанс выбраться отсюда. Однако веки страшно утяжелились. В попытке отбросить эту сонливость, Харрис открыл глаза, но

никого не оказалось в руках,

перед глазами — белый потолок.

И никого живого в этом мире. Он не чувствует больше канала связи, а значит — это место в колодце достигло минимального предела.

«243»

«544»

«783»

…

«17 043»