Пока смерть не разлучит нас

— Ты опять собралась туда, да? — спросил он, приподнимаясь на локтях и все ещё щурясь спросонья. Нежно-розовый свет только-только вставшего солнца проникал через окно, прогоняя темень. Даже петухи ещё не закричали, а она уже натягивала тяжёлые, высокие, совсем не женские сапоги и прятала по нескольку кинжалов в каждый. — Я не хотела тебя будить. — Это не ответ на вопрос. Воцарилась тишина. Он знал, что прав. Она знала, что ему это не нравится. И оба прекрасно понимали, что её невозможно переубедить. — Зачем? Почему ты постоянно ходишь туда? Тех монет, что даёт мне Король хватает, чтобы прокормить нас обоих, так ещё и лишних остаётся, — он делает небольшую паузу, не зная, стоит ли продолжать свою мысль. Садится в кровати, трёт лицо руками, пытаясь отогнать сонливость, и все же говорит то, что хотел, все еще наивно надеясь, что сможет ее остановить. — Тебе больше не нужно воровать. — Я знаю, знаю, — она резко встает, что выдаёт её недовольство этой темой, и подходит к небольшому деревянному сундуку, который он вырезал для неё прошлым летом. — Я не могу их бросить. Ты прекрасно знаешь. Гильдия воров приняла меня, когда умерли родители. Мне дали кров, научили добывать себе еду. И сейчас я не могу не отплатить им. Он невольно залюбовался ею. Длинные русые волосы, которые она лёгкими и быстрыми движениями собирала в высокую прическу, чтобы не мешались и не раздражали, могли превзойти по мягкости и шелковистости даже волосы Королевы. Ну, или ему так казалось. Он всегда считал ее самой прекрасной. Удобные кожаные штаны, не стесняющие движения, имели несколько карманов для кинжалов. Зачем ей столько оружия он не знал, но никогда не задавал вопросов. Белая льняная рубашка, мятая после прошлой носки, а поверх кожаный корсет. Он заучил этот образ до мелочей, до каждого ремешка, потому что она всегда так одевалась, когда шла в Гильдию. Сейчас, перед самым выходом, она наденет изумрудную, сшитую ее руками еще лет восемь назад, юбку поверх штанов, чтобы не привлекать лишнего внимания. Потому что женщина в штанах всегда вызывает вопросы. Она возьмет с собой плетеную корзину и будет медленно расхаживать между прилавками на рынке, чтобы показаться обычной горожанкой, а когда поймет, что стражников поблизости нет, незаметно прошмыгнет в заброшенную церковь, где ее будет ждать ее вторая семья. Люди, которые вырастили ее, которым она обязана жизнью. — Мне это не нравится, — сказал он, когда подошел ближе, обнял со спины и положил подбородок на ее макушку. Рядом с ним она всегда казалась хрупкой и нежной. Точнее, рядом с любым человеком она казалась хрупкой и нежной, но рядом с ним особенно. Красавица и Чудовище. Так бы он назвал их пару. Прошло уже четыре долгих года после их свадьбы, а он до сих пор не может понять, почему она согласилась на это, почему терпит его, такого… огромного, уродливого, жестокого. «Ты не жестокий» — сказала она когда-то давно, когда он решился спросить — «Это твоя работа, и только.» Жалко только, что из всего города она единственная это понимает. Еще, может быть, Король, ведь это он отдает приказы. Он говорит палачу, кому отрубить голову. А палач должен слушаться во что бы то ни стало. Однажды ему пришлось казнить ее лучшего друга. Не сказать, что он был слишком расстроен, потому что этот парень бесил его. Но расстроена была она. Тогда он впервые возненавидел свою работу. Она, наконец закончив с прической, повернулась к нему лицом и положила ладони на его заросшие щетиной щеки. Нежно провела пальцем по его безобразному шраму, тянущемуся от правого глаза через нос к левому уху. Этот рубец позволял горожанам легко узнать его в толпе, почувствовать страх или наоборот ненависть. Ведь это именно он исполняет приказ Короля, именно он отрезает головы их знакомым и близким. И только ее этот шрам не оттолкнул. — Я понимаю, что тебе это не нравится, но… — начала она после некоторого молчания. — Если тебя поймают… — Тебе придется отрубить мне голову. Знаю. И я не допущу этого. Слышишь? Меня не поймают, — она бросает обрывочные фразы, и он легко понимает, что она искренне верит в то, что говорит. А он верит ей. Лишь кивает и утыкается носом в ее волосы, вдыхая аромат чего-то весеннего и по-волшебному прекрасного. — Это будет последнее дело, хорошо? После я не буду воровать. Буду ходить на рынок, чтобы купить дичь, а не чтобы незаметно прошмыгнуть в Гильдию. Слышится ее смешок, а он лишь радостно улыбается и кивает. — Мы будем их навещать. Вместе, — обещает он. — Будем давать им лишние монеты. Если только они не брезгую брать деньги из рук палача. — Глупенький, — она смеется. Легко, как летний ветерок, — им все равно на то, что ты палач. Им важно то, что ты мой муж. Она быстро целует его и отстраняется, чтобы натянуть изумрудную юбку поверх кожаных штанов. Прямо как он и предполагал. Накинув сверху темно-зеленый плащ так, чтобы слишком любопытные не запомнили ее лицо, она снова быстро целует его и скрывается за дверью, не прощаясь. Ближе к вечеру на коне прискакал гонец. Послание от короля. Очередная казнь. Он молча и угрюмо надевает специальный костюм, который не жалко испортить. Интересно, сможет ли он сегодня сделать все настолько аккуратно, чтобы не испачкаться в чужой крови? Все действия изучены до мелочей, иногда ему приходилось проделывать одно и то же по нескольку раз за день. Когда он пришел на эшафот, ни Короля, ни Королевы, ни приговоренного к смерти еще не было. Зато собралась толпа жадных до зрелищ горожан. Они постоянно что-то выкрикивали, но не особо отвлекали его от натачивания секиры. Он всегда старался сделать так, чтобы все прошло быстро и безболезненно. Когда появляется Король, он быстро откладывает секиру и точильный камень в сторону, встает и выпрямляется, словно один из стражников. Его никто не учил так делать и никто не требовал от него подобного проявления уважения, но он не мог иначе. Он хотел показать Королю, что служит ему так же, как любой его рыцарь. Он исполняет свой долг и будет служить короне до конца жизни. Он и жизнь свою готов отдать за королевскую семью. Его так воспитали. После Короля по ступеням поднимается Королева, как всегда в шикарном и невероятно дорогом платье и с удивительной прической. Она улыбается и машет подданым, что пришли посмотреть на кровавое зрелище. Рядом с ней, вприпрыжку, идет Принц. Он весело насвистывает под нос какую-то песенку, словно находится не в этом месте, и не замечает ни торжествующего народа, ни угрюмого палача. Палач снова принялся натачивать свое оружие, пока королевской семье подносили фрукты и наливали вино. Толпа гудела в нетерпении. И вот, Король слегка взмахивает кистью руки, где на одном из пальцев сверкает внушительный перстень, и стража под руки выводит заключенного. Палач даже не поднимает взгляд. Сейчас будет долгая, муторная часть оглашения преступлений, решения Короля, и ему не хочется смотреть в глаза человеку, которого лишит головы через несколько минут. Поэтому он продолжает с усилием и излишней сосредоточенностью натачивать свою секиру, которая, кажется, за все годы работы уже срослась с рукой. Лишь краем зрения он замечает будто бы знакомый темно-зеленый плащ. Но не обращает на это никакого внимания. Он не вслушивается в речи, так как заранее знает, какой приговор будет вынесен, поэтому возвращается к реальности только когда слышит слова Короля: «Приговаривается к смертной казни». Он медленно и грозно встает, откладывая точильный камень в сторону, и легко перекидывает огромную и тяжёлую секиру из одной руки в другую, смотря на собравшуюся толпу. Да, он играет на публику, но как еще веселить себя при такой работе? Сейчас всех этих людей даже не пугает его уродливый шрам. Наконец он поворачивается к осужденному, осматривая с ног до головы. Высокие, тяжелые сапоги, кожаные штаны с несколькими карманами для кинжалов, которые внимательные стражники успели изъять. Белая льняная рубашка, перепачканная в чьей-то крови и мятая после прошлой носки. Кожаный корсет. Русые волосы, собранные в высокую, но уже настолько неаккуратную прическу, что несколько прядей лежат на хрупких плечах. Он замирает. Пятки словно прирастают к полу. Он боится поднимать взгляд на лицо. А она лишь улыбается всем своей дерзкой улыбкой и лишь ему — печально-извинительной. Всё словно замирает. Вот он решается поднять на нее взгляд. Вот она шепчет извинения лишь одними губами. Вот стражники практически бросают ее на колени, и отходят назад, давая ему место для работы. Вот он подходит ближе, с трудом удерживая секиру в ватных руках. — Пока смерть не разлучит нас, помнишь? — шепчет она так, чтобы слышал только он. И улыбается. Так легко, беспечно, словно это не она сейчас останется без головы. Словно совсем не боится. Она никогда его не боялась. Он помнит эти слова. Он повторил их за ней на свадьбе в старой и никому ненужной церкви. Тогда было немного людей. Лишь священник, который всеми силами старался скрыть смесь страха и отвращения, да пара людей из Гильдии воров. Он помнит, что их тогда не хотели впускать в церковь, потому что он палач, убийца. Но в итоге они смогли добиться своего. Они стали семьей. А теперь он вынужден стать той смертью, что разлучит их. Его руки дрожали. Впервые за все годы работы. По щекам бежали слезы. Впервые за всю жизнь. В голове гудело, и он не мог разобрать ни одну из эмоций, что бурлили внутри. Да и не пытался. Он просто не мог поверить в то, что все происходящее — реальность. Что секира в его руках настоящая. Что его жена, такая нежная и хрупкая, что сидит перед ним и молится, готовясь прощаться с жизнью, настоящая. Что Король, непонимающий причину промедления и явно недовольный этим, настоящий. Что он сам, уродливый и жестокий палач, что не в состоянии бросить секиру и пойти наперекор короне, наперекор своему долгу, настоящий. Он заносит секиру для удара. Последние лучи заходящего солнца отражаются от холодного металла.