Иллюзия наизнанку

      Кровь… Она сводит с ума. Ее металлический запах, забивающийся в глотку комом, ее липкость — в ней есть что-то неправильное. У крови существуют оттенки: сладости, гнилости, приторности… и каждый можно разложить на составляющие.       Лужи крови. Реки.       Гарри видит их как наяву: на руках, на одежде, на полу. Их кровь; её кровь. Он чувствует вязкость, когда та стекает теплой субстанцией по коже.       Сознание уплывает.       Тело падает в чертову бездну, из которой уже нет выхода.       Это пугает. Чертовски сводит с ума. Заставляет раз за разом прокручивать нереальные картинки в голове или просыпаться с ощущением, будто только что запустил пальцы в живой труп. И Гарри перестает доверять себе. Да и никому не доверяет, кроме одного человека: его личного оплота стабильности и адекватности в насквозь развращенном мире.       — Я не знаю, что сказать, — сипло признается он, едва прочистив горло.       Морщится.       И пытается подавить тошноту, подкатывающую к горлу.       Возможно, это из-за болезни: лихорадки, в которой дрожит тело. Ее тоже пытается подавить.       Но как скрыть испарину, от которой еще холоднее?       Гарри чувствует себя абсолютно голым или в разодранных лохмотьях, словно и не одет в теплую аврорскую мантию, свитер и брюки.       Ему нужно к специалисту в Мунго, а не в этот кабинет — понимает как никогда явно, но не делает попытки даже подняться.       Втягивает аромат покалывающего холода. Свежести, которую Риддл в себе несет.       Руки давно спрятаны под бедра, чтобы Том не заметил и не сопоставил — Гарри проводит по ткани кресла: мягкой и слегка бархатистой. Можно было бы сжать, сжал бы.       Движение должно вернуть в реальность, но этого не происходит. А молчание, повисшее как смертельное проклятье, уже с десяток минут заполняет кабинет.       Он все пытается собраться с мыслями, чтобы начать, а Том терпеливо ждет — чего-чего, а терпения в Риддле хоть ложкой ешь. Хотя бывают моменты, если Том хочет что-то так сильно, что сносит голову, он становится до ужаса нетерпеливым.       Сейчас он смотрит так нежно и ласково, что еще больше нервирует.       Может, Гарри давно сошел с ума? Возможно, и говорить уже не о чем?       — Расскажи мне все, что накопилось, — пожимает плечами Риддл, возвращая их к теме разговора.       Он расслабленно сидит, откинувшись на спинку кресла.       — Представь, что я для тебя никто. Свободные уши — не более, Поттер.       — Но ты «кто». Это вообще этично?       Гермиона, когда он сказал, что готов признать проблему и пойти к специалисту, только вздохнула: «Надеюсь, это будет не Риддл». Она тоже переживала после произошедшего, но понимала, что Гарри специалист нужен в десяток раз больше — о чем и говорила.       Но наверное, когда живешь с человеком почти год, странно изливать душу в его кабинете, однако никому другому Гарри бы не доверил подобное: не дал бы заглянуть внутрь. Не дал бы увидеть многое из того, что видел своими глазами; пропустить так глубоко и позволить ковыряться пальцами в нутре.       Не все…       Том знает о проблеме. Почти всё. Том слышит его возобновившиеся крики по ночам. И Том молчаливо не задает ни единого вопроса, хотя Гарри все чаще замечает, как с каждым днем взгляд того становится все мрачнее, а губы поджимаются в видимом недовольстве — уже постоянно.        А он… что он? Гарри продолжает глотать зелье сна без сновидений, лишь бы не пугать и лишь бы не сойти с ума окончательно. И плевать, что выглядит так, будто он считает Риддла фиговым профессионалом; слепцом, который даже считать не умеет: не видит, с какой скоростью улетают флаконы из запасов в кабинете; не чувствует тонкий запах трав. Любой специалист по ментальной магии — еще и хороший зельевар.       Наверняка Риддлу это не нравится: никто не может ставить под сомнения его профессиональные навыки. Но должна же быть поблажка для того, кто рядом? Для того, с кем живешь?       — Ты сейчас не дома, — мягко говорит Риддл, будто перекатывая слова на языке. — Ты говоришь со мной как со специалистом, а не с членом семьи.       До того, как Гарри вошел в кабинет, он считал, что начать говорить будет легко. Ошибся. Это тяжело. Даже с любимым — особенно с ним, а возможно, даже тяжелее, чем с любым другим человеком.       Поэтому он вторит мыслям:       — Наверное, я ошибся, и мне не нужен мозгоправ. Прости.       Извиняющаяся улыбка трогает губы Гарри, а Том с деланным равнодушием пожимает плечами.       — Но ты здесь. Что-то же тебя привело…       — Может, я просто хотел увидеть тебя? — отмазка.       А самого колотит так, что ничто не может согреть — Гарри обхватывает себя руками, и его одаривают долгим взглядом.       Видимо, Том считал позу.       Дверь с лязгающим звуком скрипит: так протяжно и противно, что хочется заткнуть уши.       Медленно Гарри поворачивает голову сначала к выходу, отмечая, что никто так и не вошел — даже не заглянул, — а дверь заперта. Он задумчиво переводит взгляд к окну, заметив серое тяжелое небо. Низкое и давящее.       — Гарри, — имя, прозвучавшее из его уст, ласкает слух.       Это не спокойное «Поттер», не ласковое «соня», не немного насмешливое «малыш»; Том редко называет Гарри по имени, и сейчас обращение окутывает мягким коконом.       — Что?       — Начни, — аккуратно подталкивает Риддл. — Если, конечно, хочешь. Мы можем посидеть в тишине до конца сеанса. Или обсудить, что будет на ужин, — перечисляет Том, кривовато улыбаясь. — Предлагаю вырезку с кровью и Шато Клер Милон.       Вкус крови на губах. Опять.       — Может, Домен Лефлев Батар-Монраше? — переключается Гарри.       Риддл только приподнимает бровь с нескрываемым удивлением. Он обожает вина — не магическое пойло, от которого наутро ничего не помнишь, а магловские хорошие напитки, поэтому, кажется, оценил выбор.       — И с чем же мы его будем пить?       — Ризотто с грибами?       Том едва не закатывает глаза.       — Еще бы сказал: отварим картофель.       Улыбка рвется с губ, хотя Гарри старается быть серьезным. Том никогда не считает деньги, когда дело касается вина, но не позволит так издеваться над ужином и над напитком — тоже, если они не соответствуют друг другу.       Эстет.       — Если тебе хочется картофель, то можем потереть пармезан и сбрызнуть трюфельным маслом. — Гарри чуть двигает бровями.       — И как я еще с тобой живу, — хмыкает Риддл, подаваясь вперед.       — Ты просто не можешь убежать…       Грудной смех наполняет кабинет — Гарри вздрагивает и облизывает губы, замечая, как звук моментально прерывается, а взгляд Тома темнеет. Риддл напоминает хищника, который готов вонзить клыки в плоть, разрывая на куски.       Теплая влага наполняет рот…       Гарри прерывает мысли, сглатывает и будто бы сжимается, пытаясь стать меньше. Трет ладонями лицо — и когда успел вытащить их из-под задницы? Наверное, когда сжимался в комок, пытаясь закрыться: привести себя в чувства; пытаясь больше не видеть картинки, пляшущие калейдоскопом перед глазами.       Форменный пиздец, от которого не укрыться и который сжирает изнутри, оставляя после себя гадкое послевкусие. И хочется выплюнуть, но не получается. Смыть — тоже.       Нужно держать лицо, как бы ни доверял: такое мало кто примет. Возможно, Гарри боится, что стоит вскрыться правде, как и Том оттолкнет, потому что он сам себя отталкивает и пытается закрыться — сжирает изнутри.       Реальность давно изменилась. Гарри теряет нить, где заканчиваются фантазии и начинается она. И отчасти благодарен за то, как умело переводит Риддл тему в более привычное русло. На такие темы легко говорить. Если так протянуть еще минут сорок пять, то можно будет сворачиваться, а там и до Сметвика недалеко идти, чтобы взять жаропонижающее: всего пара этажей вниз. Идеальный план.       Гарри смеживает веки — буквально на секунды, — видя яркие алые пятна перед глазами. В голове раздается топот: тяжелые ботинки ударяют по каменным плитам. Камушек соскакивает с одной из ступенек и раз за разом ударяется о другие: летит все ниже, пока звук, постепенно утихающий, не замолкает.       — У нас не так много времени, — вдруг произносит Риддл слегка нервно, будто не он еще секунду назад говорил, что они могут поговорить на какую-нибудь банальную тему. — Нам обоим нужны ответы: нужно выяснить до конца, что с тобой происходит, но если ты не поможешь…       «Это бессмысленно» — слова повисают в спертом воздухе и давят.       — У нас есть примерно сорок минут — давай помолчим, — просит почти умоляюще Гарри.       Он упирается взглядом в Тома, а тот, кажется, недоволен: по лицу проходит рябь. Однако Риддл тут же берет себя в руки.       — Если не можешь сказать, то позволишь мне посмотреть?       НЕТ. Нет… нельзя заглядывать: Гарри боится пустить слишком далеко.       — Наверное, — против воли шепчут губы.       Он сглатывает, когда Том пружинисто поднимается и медленно начинает приближаться. Пытается вспомнить, как захлопнуть сознание от любого, кто бы не пытался проникнуть, — рефлекс. На работе пришлось научиться.       Озноб становится сильнее. Ветер завывает так, словно грозится выбить стекла.       Эмоции затапливают, и становится плевать, насколько должен оставаться сильным — страхи поднимают голову и скалят зубы.       — Я схожу с ума, Том, — признается Гарри на грани слышимости.       — Я не прошу тебя бороться — это бессмысленно. Не стану ни к чему апеллировать — это разрушительно. Здесь нет правильного варианта действий.       Риддл оказывается рядом — нависает. Мягко проводит кончиками пальцев по лицу, очерчивая подбородок, поднимаясь к скулам. Том касается губ, обводя их по контуру, и Гарри трясет сильнее, но он рефлекторно обхватывает подушечки пальцев Тома губами и замирает. Он не может назвать это подавлением, но Риддл… он словно зачаровывает.       — Если ты не можешь говорить, то я дам тебе пергамент и перо — напиши, — уговаривает Том. — Не бойся меня. Я не твой враг. Ты — продолжение меня. Я — продолжение тебя.       Разряд тока. Это похоже на удар средней силы, пробивающий насквозь — пронзающий внутренности.       Гарри начинает дышать учащеннее.       Том никогда не говорил ничего подобного, отделываясь пространственными фразами, когда речь шла об отношениях. Их отношениях.       Что ты чувствуешь ко мне? Что между нами?       Почему-то именно с Томом такое волновало… и волнует.       — Нам хорошо вместе, соня, — к чему вопросы?       Раз за разом похожие фразы и натянутая улыбка. Поэтому в какой-то момент Гарри перестал спрашивать, и стоило этому произойти, как он получил ответы.       Он отпускает пальцы, которые нежно мажут по губам, прежде чем Том отстраняется.       — Наш разум — отражение тени, — вкрадчиво рассказывает Том. — Мы строим баррикады, пытаясь запереть ее изнутри, а то, что происходит — результат ассоциаций. Позволь тени жить. Покажи мне ее.       Чужие слова вибрируют внутри. Гарри жаждет прижаться и одновременно взбрыкнуть, закрывшись, но ведь это Том. Его Том, пусть и в другой ипостаси: не любовника, а специалиста.       — Я не уверен, что могу говорить, — сообщает Гарри сдавленно.       Разум путается, поэтому он уже не представляет, что известно Тому, а что лучше «оставить за дверью». Но это первый шаг к решению проблемы, и они оба это понимают.       — Мне известно достаточно много о твоих делах — Робардс сам привлек меня к этому делу три месяца назад, — будто читает его мысли Риддл, что невозможно.       Он этого не знал.       Гарри вскидывает бровь и с удивлением смотрит.       Насколько глубоко позволил «проникнуть»? Риддл, конечно, лучший менталист, сотрудничающий с Авроратом, но…       Сглотнув гулко, Гарри пытается собраться с силами и начать. Ком стоит в горле; ком, который не дает дышать нормально, и такой большой, что, кажется, давит на стенки.       — Все началось с ребенка: девочки, — начал рассказывать он издалека. — Ее тело было разрезано. Я бы сказал, что распотрошено.       — Мисс Миртл. Я в курсе, — соглашается Том, явно давая понять, что его слова — не просто звук; не способ разговорить.       Он молчит, предоставив Гарри самому выбрать момент, чтобы продолжить рассказывать.       — Дальше еще две девушки, — голос Гарри хрипит, будто осипший. — Обе рыжие и у обеих что-то отрезано. У одной руки, а у другой — ноги. Зачем? Зачем он это делает, когда есть Авада. Заклинание гуманнее, чем это…       — Ты мне ответь, — Риддл бедром касается стола, слегка облокотившись, достает палочку и с помощью Акцио приманивает пачку салфеток. — Подумай, что было дальше.       А дальше еще больше крови. Больше частей, которых лишились жертвы. И запахи.       — Жертвы, — одно слово.       Гарри опять прочищает горло — слова не идут; пересиливает себя.        — Знаешь, всегда думал, что стрессоустойчив, — он покусывает губу. — Мы тогда еще не были знакомы, я только проходил практику. — Рукой Гарри нервно сжимает край свитера, ощущая плотную шерстяную вязь, — теребит её. — Бомбардой оторвало голову одному из жертв. Всех новобранцев выворачивало прямо на месте — мне же было лишь жаль мужчину. Никаких позывов… ну ты понимаешь. Но то, что творится сейчас…       Он замолкает, не находя ни слова. Гарри настолько погружен в себя, что видит только распотрошенные тела — друг за другом в порядке смерти — семи жертв.       Риддл смотрит, будто заглядывая в душу. Будто готов защитить от всего мира и сделать все возможное, чтобы это прекратилось. Его нежность, которой, как Гарри кажется, мало кто удостаивается вообще, обнимает со всех сторон. Он касается, не касаясь физически. Невероятно.       Гарри отпускает свитер и сам тянет ладонь. Он проводит сначала по колену Тома — мимолетно — и тут же накрывает его руку, сжимая пальцы. Непонятно, кто кого поддерживает.       Риддл вдруг обхватывает его запястье, наклоняется и медленно подносит к губам, касаясь центра ладони.       — Продолжай, — выдыхает он, опаляя кожу.       Дыхание не согревает: все равно холодно, будто вышел на улицу без верхней одежды, а там февраль.       — Мне почти физически больно, — наконец признается Гарри. — Я не могу видеть их каждое мгновение перед глазами, не могу думать, что какой-то монстр пустил их части тел на зелья. Что где-то орудует, возможно, целая банда животных — по-другому не могу назвать тех, кто это делает.       — Думаешь, все дело в зельях?       — Да… На рынок хлынули новые составы, а новое оказалось хорошо забытым старым. Мы нашли описание подобных зелий в трактате «И ценности смерти» Густава Йорна, — рассказывает Гарри срывающимся голосом — сердце начинает биться где-то в области желудка. — Они лишь модернизировали их. Или он. Том…       Гарри все-таки больше склоняется, что это один человек.       Он будто выдыхается. Замолкает. А Риддл отталкивается от края стола и нависает, заглядывая прямо в глаза, отчего его сотрясает дрожь: мелкая и сладкая.       И хорошо, и дико. Нельзя чувствовать подобное, когда перед глазами алая пелена, как и нельзя поддаваться соблазну отпустить себя: Гарри все-таки пришел почти на работу, если специалиста по магии разума так можно назвать. Риддл обязан будет доложить обо всем в Аврорат.        Вмиг накрывает сильнее, отчего все внутренности сжимаются, как от физической боли.       — Позволь мне войти в твой разум, — повторно шепчет Том и смотрит с беспокойством. — Позволь мне увидеть, как с этим бороться.       Он рядом — Гарри нутром ощущает его близость. Так полно. Они словно сливаются воедино — верно Риддл сказал, что они одно целое: Гарри тоже это чувствует. Том — то единственное, что еще держит на плаву, то, ради чего он еще как-то функционирует: не сдался, не опустил или не наложил на себя руки. Происходящее изводит.       Гарри давно пугает сам себя.       — Соня, откройся.       Запрещенный прием.       — Я только хочу, чтобы все прекратилось.       Признание, которое дается с таким трудом.       В носу щекочет, и он сдерживается, чтобы ни одна слеза не пролилась, хотя кто-то мог бы сказать, что рыдать в кабинете психотерапевта или любого другого специалиста в области разума — хороший знак. Даже, возможно, сам Том скажет, что если хочется, то не стоит сдерживать себя; слезы — это выход, через который боль выбирается наружу. Слезы — освобождение.       Внутри что-то дергает.       Он смаргивает и заглядывает Тому в глаза — Гарри затягивает в их глубину. И он уже не видит Риддла — только комнату, темную и пропитанную сыростью и запахом разложения. Вонь дерет горло, и от нее слезятся глаза.       Откашлявшись, он прислоняет рукав мантии, что пахнет почему-то парфюмом Тома: ледяным, будто снежным ароматом, сосной и ягодами. Морозной зимой. И чем-то по-настоящему чистым, словно лед, подтаивая, еще искрится в лесу. Пахнет невинностью. Домом.       Запах помогает продвигаться, как тонкая нить света в темноте — проводник. И Гарри хватается за нее рукой — фигурально, конечно — и идет, пока не останавливается рядом с трупом.       Девчушка еще. Первый или второй курс Хогвартса. Темные волосы, еще частично собранные в два хвоста, спутаны комком — достаточно прядей отрезаны. Очки набекрень. Но не это было самым страшным… Грудина разрезана аккуратно, будто использовали скальпель — или монстр прекрасно владеет точечным режущим заклинанием.       Какая скрупулезность. Видны внутренности — сразу можно оценить потери: не хватает печени. Гарри кое-как нащупывает палочку, чувствуя, как холод бежит по позвоночнику, и произносит тихое:       — Клиэиро Айрес.       Ничего не происходит, будто он сраный сквиб.       Нимфадора жестом показывает, что они уже пытались — никто не хочет вдыхать даже лишнюю каплю смрада, который точно способен задушить.       А Гарри дышит запахом Тома еще чаще, и только так справляется: становится легче.       Сколько же она здесь пролежала, что начала так гнить?       Кажется, что к морозу примешиваются удушливые ноты увядших лилий: гнили.       Что-то вязкое позади противно хлюпает, и он разворачивается, на автомате выхватив палочку, но опускает, заметив Джона Долиша, который наступил во что-то вязкое и теперь стоит в нем: в темной и густой жиже.       Возможно, убили ее там, а потом перетащили. Или магия какая-то.       Глаза слезятся от запаха — кажется, их разъедает. Гарри пытается сморгнуть слезы — сделать все, чтобы пространство перестало расплываться, — и осматривается. Ничего необычного, а только девочка лежит на полу так, словно заботливый взрослый уложил ее спать, а не расчленил.       Он перестает обращать внимание на Долиша, который копошится в углу, накладывая друг за другом диагностические чары: пространства, на следы остаточной магии, запахов или каких-то частиц. Магия все может подсветить, но Гарри уверен, что монстр не совершил ошибок, поэтому нет ничего, что поможет его обнаружить.       — Соня, у нас не так много времени, прошу, — раздаются слова в голове, от которых Гарри морщится.       Избавиться… нужно избавиться от этого голоса.       Стоп. Том. Это Том.       Что происходит?       Он внимательнее рассматривает жертву, вдруг понимая, что она была первой — тоже магическое число, как и семерка. И тройка.       — Личность установлена? — через силу спрашивает он.       Нимфадора кивает и подходит близко-близко, начиная писать на пергаменте, на котором фиксирует увиденное.       «Миртл Элизабет Уоррен».       Почему она? Еще совсем ребенок…       Убийство Элизабет отличается от всех, с которыми они имели дело: оно будто сделано руками сквиба или магла, но Гарри чувствует магию. Значит, полукровка, как он сам?       — Что-то нашли? Есть какие-то зацепки?       — Пока ничего, — хрипло выплевывает Долиш. — Будто все подчистили, оставив нам в подарок труп.       Все мысли обрываются, и Гарри напрягается, как натянутая струна, когда, завидев какой-то белесый треугольник — или точку, — опускается перед телом на колени.       Опять могильный, нестерпимый холод, что пробегает от коленей до самых кончиков пальцев — те в секунду немеют.       Приходится задержать дыхание и почти что сунуть нос во внутренности, одновременно потянув пальцами за нечто непонятное. Подушечки ничего не чувствуют, словно и нет в них ничего вовсе: словно не сжимают что-то. «Точкой» оказывается уголок пергамента, защищенного заклинанием. На нем только одно слово — предлог: «С». И больше ничего.       Намек на продолжение, и это пугает до чертиков; до холодного пота.       Собери по частям то, что хочу вам, авроры, сказать; сложи в будущем из жертв одну… собери мой пазл — такой намек Гарри видит.       Но… Это ведь воспоминание. И в нем не было никакой записки? Или она просто стерлась из памяти, как белое пятно? Может, разум сам предпочел избавиться от травмирующего элемента, потому что такое не могло вылететь из головы?       Его будто подцепляют, как рыбу на крючок, и вытягивают. Он обнаруживает себя в кресле кабинета, а не на промозглом полу, и жмется к спинке, словно пытаясь прочувствовать реальность.       — Что это было? — спрашивает Гарри на автомате, но, увы, все понимает.       Но что удивительно, он даже не почувствовал, как Том лавирует в его сознании, как и не понял, когда тот проник.       Ему до сих пор чудится смесь сладковатой гнили и благоухания «The Language Of Glaciers Imaginary Authors».       — Мы нашли зацепку, — говорит с воодушевлением Риддл, прямо не отвечая на вопрос.       — Ты помнишь, что мы семья?       — Ты сам позволил мне это, — пожимает плечами Том.       И от этого перехватывает дыхание.       — Я…       — Гарри, — он опускается на колени, вглядываясь в глубину глаз Гарри, и обхватывает лицо ладонями. — Я же спросил тебя: можно? Ты ответил, что да. Ты знаешь, я бы никогда не нарушил твои границы. Соня.       Прозвище произносится с таким придыханием, трогательным восхищением и благоговением, что Гарри уже не понимает, где правда, а где вымысел.       Он ведь не совсем разрешил, ведь так?       Опять руками обхватывает торс руками, будто в попытке защититься или закрыться, что Риддл точно замечает.       — Ты разве не доверяешь мне? — теплое дыхание касается губ, стоит Тому приблизиться к его лицу.       — Доверяю, — почти что блеет Гарри.       Они столько вместе, а Том… Том такой, что вызывает комбинацию эмоций — не всегда понятных. Там и затапливающая злость, и любовь, что пульсирует в каждой клеточке тела, и желание, сносящее все, будто снежная глыба, сошедшая с вершины горы.       Риддл дергает уголком губ и, не отводя взгляда, медленно соприкасается губами. Отстраняется. Прикосновение напоминает покалывание тока — Гарри бросает в жар. Да, он горит. Или уже давно сгорел. Но смотреть не перестает, хоть и видит расплывающиеся алые кляксы на идеально белой накрахмаленной рубашке Тома.       Ладони Риддла проводят по бедрам, и чудится, что жидкость, капающая с пальцев того, пропитывает брюки и пачкает кожу.       Гарри гулко сглатывает и опускает глаза, чтобы удостовериться, что это ужасная, пожирающая изнутри галлюцинация.       Он моргает.       Ничего.       Значит, она и есть.       — Что-то не так, соня? — уточняет Риддл как-то урчаще и вновь на мгновения соприкасается губами.       — Не-ет.       Гарри только успевает захлопнуть рот и бросить какой-то наверняка панический взгляд, как кончик чужого языка томительно медленно проводит по губам и толкается в рот; неторопливо ворочается там, оглаживая кромку зубов, и щекочет язык Гарри — переплетается. Изучает.       Пальцы в волосах — они тянут, сжимают, делают слегка больно, но ощущение даже отрезвляет: Гарри перестает мерещиться смерть.       Поцелуй прерывается с влажным звуком, и Том подушечкой указательного пальца стирает каплю слюны в уголке его губ.       — Раз доверяешь, то, — Риддл замолкает.       Фраза обрывается.       Очередной рывок и давление, что становится нестерпимым. Кажется, секунда, и голова лопнет. Гарри не понимает ни где он, ни с кем, ни что происходит.       Он обнаруживает себя сидящим на каменных плитах какого-то подвала. На этот раз пахнет металлом, сыростью и будто бы плесенью: специфической ее затхлостью.       Это, по крайней мере, лучше, чем гниль.       Медленно повернув голову, Гарри вздрагивает, замирая взглядом на приколоченном к стене теле. Запястья, прошитые насквозь крюками, торчащими из бетона, покрыты подсохшими струйками крови. В этот раз грудь разодрана, словно кто-то таинственный вспорол ее острыми когтями и вырвал сердце.        Тошнота подкатывает к горлу, когда он поднимается с пола. Самочувствие опять странное: словно начинается агония.       Гарри продолжает глядеть, но вдруг кажется, что мгновение и он завоет — по-настоящему, протяжно и истошно.       Третья жертва. Уже третья, а он ничего не может сделать, только наблюдать, как раз за разом монстр оказывается на шаг впереди; бежать, стараться догнать, но не нагонять. Гарри словно тянет руку в попытке захватить ускользающего волшебника за ткань мантии, но раз за разом сжимает в воздухе пальцы.       Это словно невозможно… Нереально.       В синюшных приоткрытых губах торчит такой же уголок записки.       Это животное словно издевается, словно играет в кошки-мышки, чувствуя себя безнаказанным… Или абсолютно правым.       «Они послужили благой цели», — раздается хриплый прерывистый голос повсюду: как из включенного старенького радиоприемника.       Дрожащими пальцами Гарри вытаскивает записку, абсолютно сухую — слюны во рту жертвы давно нет. Трупное высыхание начинается спустя шесть-двенадцать часов после смерти — в случае с девушкой, Гарри ставит на то, что та пролежала здесь больше суток.       Он опускает глаза и гипнотизирует бумагу — и опять одно слово: «любовью».       Несложно догадаться, что нужно сложить вместе найденные клочки, чтобы получить своего рода послание: «С любовью…»       Кто?       Это не дает покоя, заставляя циклиться раз за разом на одном и том же, прокручивать и искать дополнительные зацепки, которые, возможно, раньше не заметил.       — Есть какие-то улики? — устало спрашивает он у Нимфадоры.       — Ни одной, Гарри.       Почему пергаментные клочки они нашли только у первой и третьей жертвы?       Он должен найти виновного. Обязан.       Гарри не успевает додумать — его выдергивает, а в носу призрачный запах весеннего леса. Моргнув в очередной раз, он вдруг осознает, что это всего лишь аромат, что стоит в комнате. В реальности.       Это не пойманная зацепка, а проникновение настоящего в прошлое.       — У меня болит голова, — шепчет Гарри и морщится. — Ты снес защиту.       Даже упреком не звучит: это Том — что ему можно предъявить?       — Прости, малыш, — выдыхает Риддл и чмокает в уголок губ, как делает каждый вечер, переступив порог поместья. — Я не хотел сделать тебе больно. Так нужно.        Сразу накатывает сюрреалистичное чувство уюта, стирая остатки липкого страха и бессилия. И вдруг что-то завывает.       Наверное, у него начинаются слуховые галлюцинации, ведь стоит повернуть голову к окну, там светит солнце. Такое яркое, что ослепляет.       Разве до этого не было пасмурно?       — Почему?       — Ты держал защиту, — простой ответ. — Я лишь немного надавил.       Тот, от которого у Гарри волоски встают дыбом на руках.       — А как же этика, Том? Разве можешь ты насильно пытаться мне помочь, разве можешь делать больно? — Гарри начинает жевать нижнюю губу, смотря на Тома с легким укором. С прищуром.       — Все зависит от случая, — вздыхает Риддл. — С точки зрения этики я вообще должен был отказаться от работы с тобой, но знаю, как и ты знаешь, что никто, кроме меня, не сможет тебе помочь.       Он молчит пару секунд, а от его взгляда глаза в глаза Гарри пробирает до самого нутра: сдавливает, прокручивает и отпускает.        Сумасшествие, безумие… помешательство.       — Ты мог попросить.       Том неопределенно пожимает плечами.       — Знаю, но мне нужна была та информация. Как и следующая.       Гарри почему-то враз понимает, что тот хочет увидеть, и отрицательно качает головой.       — Нет.       — Вот видишь, — мягко усмехается Том. — Ты бы сказал так и в предыдущий раз. Третий — самый тяжелый.       Гарри не может не согласиться, но, несмотря на это, не может и поддаться уговорам. Сдаться.       Кажется, что каждый мускул на лице Тома замирает, а сам он — все его тело — напрягается, будто бы готовится к прыжку. Однако он неторопливо, даже покладисто кладет голову на грудь Гарри и, похоже, слушает ритм его сердца. А оно еще сильнее колотится: заполошно, как у испуганного кролика.       Рот наполняется слюной, и Гарри сглатывает, когда Том трется щекой о грудь ласково-ласково.       — М-может, — кое-как Гарри прочищает горло, словно растеряв силы, — возвратимся к разговору об ужине?       Том что-то недовольно ворчит, а потом начинает возиться, но Гарри останавливает его: запускает пальцы в волосы и перебирает пряди, массируя кожу головы. Он раз за разом пропускает их сквозь пальцы, наслаждаясь мягкостью.       — Не вижу смысла, — сопротивляется Том, но все-таки замирает.       Время, кажется, останавливается в одной точке: пульсирует в ней и не двигается; будто настоящее и будущее соприкоснулись, сливаясь воедино. Жизнь. Мгновение наполнено ею… А еще — спокойствием.       И кажется, что нет ничего за стенами кабинета. Нет никого, кроме их двоих. Гарри впервые за долгое время чувствует себя хоть чуточку спокойнее: так, словно кто-то ткнул острой иглой в шарик и выпустил воздух.       — Мне нужно, чтобы ты меня впустил, — успокаивающим тоном шепчет Риддл. — Время…       — Сколько его осталось?       — Не знаю. Не то чтобы много, — он пожимает плечами, приподнимая голову, и опять глядит на Гарри испытующе.       — Не много до чего?       Он перестает понимать Риддла: они будто говорят на разных языках. Будто Том говорит загадками, а Гарри — о чем-то несущественном. И чувствует, что что-то упускает.       Дождь барабанит за окном. Шум. Так волны бьются о скалы или маяк… Но это все иллюзия в голове, потому что темные пряди в пальцах переливаются в лучах полуденного солнца.       Том не отвечает, зато он вновь — в третий раз — чувствует давление и скидывает его, теперь уже не позволяя проникнуть: выставляет плотную стену, которую собирает по кирпичикам. Ее почти что стараются снести тараном: бьются с такой силой, что ломит в висках, а боль ведь только начала затихать. Гарри захлебывается от нового её витка и может только скулить — наверняка не только мысленно, но и в реальности. Он теряет связь с действительностью.       Остается только резь.       — Расслабься. Открой сознание, — почти шипяще — или, возможно, с другой интонацией, но в его сознание врезается так.       По щеке скатывается слеза, оставляя влажный след, — Гарри смахивает ее пальцами, но боль нарастает. В ушах слышен гул, а перед глазами плывет. Ему плохо, он захлебывается в ощущениях; начинает тошнить.       В Аврорате, даже в Академии, никто не рыдает: аврор, как бы не мучили, обязан быть сильным, но он устал бороться. Он не должен лить слезы, не должен испытывать жалость ни к жертвам, ни к себе — обязан просто делать работу. Никаких эмоций, никакой слабости. Но Гарри устал тащить внутри себя то, что разрастается как ком с ядовитым содержимым, отравляя его.       — Не сопротивляйся, — вкрадчивый сладостный шепот наполняет разум.       Разве должно быть так?..       — Прекрати! — Он опять выталкивает Тома.       Проходит время, прежде чем зрение восстанавливается и Гарри начинает видеть расплывчатые силуэты вещей вокруг вместо темноты и вспышек — мушек.       — Это приказ Кингсли? — вдруг мелькает мысль, похожая на липкий вязкий субстрат. — Поэтому ты жертвуешь нашими отношениями? Поэтому фактически насилуешь мой разум, забыв, что мы столько вместе?       Гарри едва сдерживает стон — или всхлип.       — Да.       Что-то обрывается внутри.       Режущая, жгучая боль: словно раскаленным металлом ведут по коже под солнечным сплетением, вспыхивает внутри. Она прознает и вонзается тысячей мелких осколков. Разрывает его на части.       Гарри открывает и закрывает рот.       — Соня, я должен принести результат, — Риддл на мгновения лбом прижимается к прессу, склоняя голову и будто сдаваясь. — Я только взгляну. Если увижу там что-то не то, то обещаю, подкорректирую. И у тебя, и у себя. Так, как будет выгодно нам обоим. Как необходимо.       Длинные пальцы, на которых Гарри любит залипать, стальной хваткой сжимают его бедро — впиваются и почти терзают. А у него просто не остается сил больше сопротивляться. Он выжат. Его словно засунули в мясорубку и перемололи на куски.       — Я… попробую.       Он и сам не уверен, что что-то получится.       — Только не дави, — устало произносит Гарри.       Можно ли было сделать все мягче? Конечно. Он знает, что Том умеет проникать в сознание, умеет делать свою работу мягко и почти филигранно, даже при сопротивлении, но… с Гарри он будто решил расковырять разум, сведя с ума, и планомерно идет к цели. Если так, то легче сдаться.       Еще одна попытка проникновения, и опять неудачная. Только в этот раз безболезненная и даже нежная. Контрастная. Его сознание как будто укутывают мягким пушистым одеялом или, может, как накладывают ментоловый успокаивающий бальзам на кровоточащую рану.       Так хорошо, что он едва сдерживается, чтобы не застонать.       — Ты мой, — раздается в голове, и Том выходит.       — Твой.       Получается как-то устало.       Том поднимается с колен и протягивает раскрытую ладонь — стоит ухватиться за нее, как тот дергает Гарри на себя. Миг, и он уже лежит животом на темном дереве стола, когда вокруг светлые стены и пол.       Зазеркалье.       Риддл любит акценты.       На него хочется злиться, но не получается: для злости нужен ресурс, а внутри него скорее ворочается остылое раздражение, которое тухнет, как только стягивают форменную мантию. Ладони с прохладными пальцами везде — Гарри не замечает, как те оказываются под свитером, как очерчивают каждый позвонок, точно пересчитывая.       — У тебя жар.       Шёпот так близко. Он проникает в сознание ядовитой змеей. Ласкает.       Гарри сжимает губы и прикрывает глаза. Сглатывает.       — Возможно, — его слова слышатся истерическим всхлипом в звенящем безмолвии.       Дыхание Риддла касается шеи, лаская и…холодя одно. Оно словно ощупывает плечо, как только тот оттягивает ворот свитера. Том кусает до вспышки боли на грани удовольствия и отстраняется. Облизывает место так, словно заглаживает вину.       Стон разочарования такой громкий, что кажется реальным.       Или он такой и есть?       Гарри понимает, что тот не только реален, но и принадлежит ему, но додумать мысль до конца не выходит. Его отвлекают. Пальцы исчезают с тела, чтобы через мгновение зарыться в волосы и потянуть. Приходится поддаться — сдаться чужой воле — и прогнуться в пояснице, откинув голову и упершись в плечо Тома.       Хватка почти болезненная — Гарри морщится.       — Смотри мне в глаза.       Приказ.       Взгляд затягивает в глубину, больше напоминающую тоннель в логово монстра.       Вновь жалящий поцелуй, и темнота.       — Мерлин, темно как в заднице, — бурчит Робардс. — Поттер, ты рядом?       — Здесь я, здесь.       Гарри идет почти на ощупь и вздрагивает, стоит натолкнуться на крепкую спину — врезаться.       — Черт, — шипит он.       Гавейн. Это всего лишь Гавейн.       Сейчас они вместе, ведь Робардс сам настоял, чтобы пойти с ним — видимо, видит, что с каждым днем становится все хуже.       Зажечь Люмос не выходит: кто-то явно использует амулет, блокирующий магию, — приходится действовать по ощущениям, и Гарри напоминает сам себе заблудившегося в лесу ребенка.       Как же достало. Когда закончится этот ад?       — Двигаемся, Поттер, — не знаю, что нас ждет в этой пещере, но, боюсь, ничего хорошего. Лучше не останавливаться.       Нельзя не согласиться.       Несмотря на все напряжение и неизвестность, когда стоило бы помолчать, Гарри благодарен, что Гавейн что-то говорит, иначе в давящей тишине можно было бы сойти с ума. Он двигается вслед за тем, прислушиваясь к каждому шагу.       Время — мираж. Оно бежит, отсчитывая потерянные мгновения; будущее отступает за грань, отдавая власть прошлому. Напряжение не покидает.       Свет вспыхивает внезапно, почти сводя с ума, — если бы можно было потерять разум, то это случилось бы в это мгновение.       Гарри не шевелится: не может. Истерика подкатывает, накрывая лавиной; губы дрожат; зуб на зуб не попадает — он рвано дышит.       Джинни.       Пустые развороченные глазницы смотрят на него. Он любил взгляд ее карих глаз: добрый, с искринкой — наполненный счастьем.       Они были близки — даже слишком, но не как любовники или возлюбленные; почти так же, как с Томом, — в ней Гарри когда-то нашел семейный покой и сестру, которой никогда не было. Близкого человека; отдушину. Обрел первые мгновения радости и всепоглощающую любовь, которую может подарить лишь тот, кто переполнен ей.       Это конец. Крах.       Когда умирает кто-то из близких — умирает часть тебя. Ее будто вырывают с корнем.       Он чувствует это нутром и впервые не может сдержаться — пространство стылой обледенелой пещеры словно пронзает рыдание: сначала тихое, а следом перерастающее в истошный крик.       — Тихо, мальчик, тихо, — как-то по-отечески шепчет Робардс, касаясь его плеча и сжимая в знаке поддержки.       Гавейн пытается отвернуть Гарри, но он скидывает руку и приближается вплотную, проводя подушечками пальцев по тусклой коже, и почти ничего не видит из-за слез. Она расплывается.       Такая маленькая.       Ее тело будто сжалось, как только душа покинула его.       Разрушение.       Внутри все распадается на части — осколки, которые невозможно будет собрать. Гарри нащупывает ее холодные, как сама смерть, пальцы и сжимает их.       Не успел. Не смог уберечь. Не понял.       Гарри даже не представляет, когда и как нащупывает очередной клочок бумаги, прицепленный толстой холщовой веревкой к запястью. Он на автомате отрывает его и смотрит на одно слово:       «Гарри».       Слова складываются воедино.       

«С любовью, Гарри»

             Это он. Он виновен во всем.       Понимание раздирает и выворачивает наизнанку. Понимание разрушает еще сильнее и сильнее, будто дробя изнутри.       Но он не мог… не ее. Никогда.       Гарри моргает и видит перед собой Риддла, кривовато усмехающегося, и не знает, что сказать. В такой ситуации невозможно подобрать слов.       Том цокает.       — Мы… мы справимся? — шепчет Гарри пересохшими губами.       Как он мог не помнить о таком? Подобное невозможно стереть; такое нереально забыть…       — Мы? — бровь приподнимается. — Разве существуем какие-то «мы»?       Щелчок, и пространство вокруг расплывается — Гарри ощущает себя летящим в пропасть. Миг. Он разлетается на осколки и собирается в одну точку, но цельным уже не становится.       — Время!       Металлический засов со скрежетом открывается, а следом распахивается тяжелая дверь, нарушая гнетущую тишину.       — На выход! — рявкает голос так громко, что звенит в ушах.       Гарри моргает и оглядывается. Вокруг облупленные стены камеры, крошечное окно под самым потолком с решеткой, металлическая койка с потускневшим серым бельем и хлипкий стол, к которому Риддл его прижимает.       Тот делает шаг назад, а затем еще — парочку. Он одергивает черный жилет и поправляет брюки, разглаживая невидимые складки, чтобы поднять на Гарри равнодушный взгляд.       — Минуту, господин дежурный аврор, — тянет Риддл.       Он абсолютно спокоен, но кажется, что в голосе проскальзывает тень недовольства.       — У тебя секунда, Риддл.       — Думаю больше. Сколько ты мне мешал, шастая туда-сюда? Я же просил, Уильямсон, не открывать дверь, — чеканит Том.       — Чёрт с тобой!       Уильямсон скрывается за дверью, но не закрывает ее — прикрывает. А Гарри растерянно моргает, а потом трет лицо, пылающее от жара. От высокой температуры.       Тишина настолько вибрирующая, что можно пощупать пальцами.       — Что это значит, Том? — шепчет он на грани слышимости.       — Спасибо, что помог: это было сложно.       Жестокая ухмылка искривляет губы Риддла, и он разворачивается, направляясь к выходу. Коснувшись пальцами металлической ручки, Том замирает и, прежде чем выйти, даже не взглянув на него, кидает через плечо:       — Теперь у меня есть доказательства…       Ни «сони», ни «малыша».       Стража с силой захлопывает дверь, запечатывая ее на засов и оставляя Гарри в одиночестве.       За окнами завывает ветер. Вокруг будущая стихия, что поднимает волны, заставляя их биться о скалы.       Азкабан.       Джинни. Семь жертв.       Это сделал он…