Morpho butterfly.

Стрекотание бабочек внутри лёгких, небольшой писк. Дазай перехватывает свою шею руками, надеясь, что они умрут внутри. Их маленькие лапки, незаметные крылышки голубоватого цвета. Щекочет бронхи изнутри, а Осаму держится за край кровати, выхаркивая новый рой бабочек в крови и слизи. Они сначала ничего не понимают, а потом, расправив обмякшие крылышки, улетают через окно. Прекрасные, нежные. Наконец-то Осаму может родить такую прекрасную новую жизнь, пусть и очень болезненным образом. Новый отгул на неделе, Дазай врёт, что бронхит. Температура субфебрильная, никак не хочет снижаться. Иногда повышается до 39 градусов. После этого Осаму выкашливает новых бабочек, появляющихся в его мокроте с прожилками крови. Если так подумать, то он всё равно скоро умрет, так зачем заставлять себя так долго страдать? Самая маленькая бабочка садится на абрис лица, потом на прикрытое веко. Любопытное создание, что ей вообще нужно? Осаму берёт еë на указательный палец, а потом задумывается. У неë такие тонкие лапки, как фитили от только что выгоревшей свечи. Дазай был хотел, чтобы чужие тонкие руки также прошлись по его скулам, сверху вниз, потом снизу вверх. Холодные, оставляющие мурашки. Хочется лишь провести большим пальцем по фалангам, а потом оставить лёгкий поцелуй. Что за сентиментальный бред? После этого Осаму заливается гавкающим кашлем, держась за грудь. Некоторые бабочки вылетают сразу, стремясь к открытым окнам или потолку. Некоторые, слишком мокрые, буквально связанные кровью и другими жидкостями, могут лишь ползать по полу, надеясь на выживание. Дазай прижимает ладонь ко лбу, изо рта продолжает течь эта алая дорожка. Всё это началось слишком давно, чтобы казаться правдой. Спокойный, но по особенному мягкий взгляд сиреневых глаз, переплетённые фаланги пальцев, Осаму пачкается чужой кровью с укусов на заусенцах, которую тут же слизывают большим и красноватым языком. Это мираж? — Чувство власти над другими людьми приносит тебе удовольствие? Господи, этот его претенциозный язык. — Что? — Осаму наклоняет голову налево, рассматривая, как чужие синеватые и приоткрытые губы делают с его пальцами всякие смущающие вещи. — Когда ты влюбляешь в себя людей, заставляешь их ревновать, — он прикусывает чужую фалангу, пуская кровь. — или наносишь любое насилие... Тебе приносит удовольствие чувство своей всеобъемлющей власти? — Не переводи стрелки на меня, Федь. Мы ещё не разобрались с твоими случайными высказываниями. Он наигранно удивляется и ожидает. — Бог всегда стремится к гармонии, так? — Осаму громко смеётся, его плечи вздымаются вверх и вниз, а Достоевский не меняется в лице. — Ты совсем не понимаешь Бога, да? Гармония? Богу до этого нет никакого дела. Я видел это так много раз… Его уловки случайны и нелогичны. Фëдор чешет подбородок, задумываясь. — Хорошо, попробую тебе объяснить, вкратце... Он достаёт что-то вроде записной книжки и карандаш, зарисовывая два полукруга. — Ты знаешь о понятии Странного Аттрактора? Незачем пытаться оправдываться против стохастических систем и теорий динамического хаоса, они действительно есть в нашей жизни. Но если приглядеться к Аттрактору, то все траектории, стартующие около него, стремятся к нему же. Снова. Дазай задумывается, также наблюдая за легкими движениями чужой окровавленной кисти. — Если продолжать... То можно заметить, что несмотря на хаотическую природу явлений в окружающем мире, то он также стремится к самоорганизации. — Достоевский хрустит, прокусывая кожу на большом пальце. — Белки, что стали ДНК, спонтанное нарушение симметрии, самосборка, гомеостаз. Сами государства появились из стремления человечества к самоорганизации, как у муравьев в муравейнике. — Но эти самообразования вечно ломаются и пересобираются снова, полной гармонии тут нет. — Осаму очень хочет взять ладонь Фëдора в сильную хватку, чтобы тот не кусал свои руки. — А кто говорил, что гармония должна быть... Совершенной? Из цикла сборки и разборки появляется новая мутация, аномалия, которая подавляет все остальные признаки. Проходит время и это же отклонение подавляет другое отклонение, более бесполезное. Фëдор мягко улыбается, даже... Слишком сладковато. Его голос убаюкивающий. — Это тот самый цикл, к которому стремится Бог. День за днём... День за днём... Временное успокоение для нового разрушения, гармония и разрушающий еë хаос. Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду. — Он придвигается чуть вперёд, хочет взять Дазая за подбородок, но одергивает себя. — Идеальная гармония — это энтропия, полное тепловое равновесие. Лик смерти. Дазай кивает и улыбается, протягивая руки к волосам Фëдора, заправляя их за уши. — Спасибо, я теперь понял тебя. Оказывается, что в этом плане мы похожи... — Мне нравится в тебе то, что ты без страха способен смотреть в Лик Смерти, в том числе и под угрозой полного исчезновения. Это интригует. На следующий день Осаму, после чистки зубов, выплюнул кокон бабочки. И понял всё сразу. Нравится ли ему чувствовать власть над людьми? Да, такое иногда бывает, но Дазай не склонен самоутверждаться. Скорее... Стремиться к полному контролю над ситуацией. И это всё... Воспоминания о выделяющихся белых ключицах в оверсайз-футболке, чужое дыхание на своей шее... Это точно не похоже на контроль. Или подобие контроля. Кончать в свои руки по пять раз на дню, делать вид, что не хочешь позвонить ему по какому-то глупому поводу, рассматривать его фотографии. Осаму не мог понять, почему в нём осталась такая гордость. Он боится? Наверное. Но страх не распространяется огромным камнем на грудную клетку. Скорее он ощущается тем самым раздражающим жужжанием, которое хочется как можно быстрее смахнуть. Требуется время... Небольшое время. Осаму смотрит на небо с балкона, почесывая бинты. После этого — телефон вибрирует. Абонент ему хорошо известен. «Привет, Осаму. :) Я зайду к тебе скоро, занесу кое-что. Ты не против?» Дазай заливается кашлем, оставляет на сенсорном экране следы крови и свободной рукой отправляет лишь: «Я не против  ＼(≧▽≦)／» После этого облокачивается на пластиковое окно, массируя свой больной от постоянного кашля живот. Количество бабочек в мокроте поубавилось, это не могло не радовать, ибо их лапки и крылья вечно застревали в горле. Теперь всё стало неожиданно спокойным. Вскоре действительно раздается звонок. У двери Дазай видит Достоевского, тот стоит в медицинской маске, держа большой бокс с бабочками. Такие чёрные, с шелковистыми крыльями. Будто шелковистыми... Даже пушистыми. Фëдор стягивает маску с носа. — Надеюсь, что лишние слова тут не нужны. — Да, действительно... Кх... Не нужны. Достоевский вальяжно притягивает Дазая к себе, слизывая запëкшуюся кровь на его обветренных губах. Сквозь поцелуй Фëдор улыбается. На стенках остаётся кровавый налёт, их языки сталкиваются и извиваются, а между ними — черная и голубая бабочки.