Луна сегодня красивая

      Джону всегда говорили: к морю ходить нельзя. Опасно – твердила матушка, а потом долго театрально причитала, рассказывая гиперболизированно страшные сказки про хищных тварей и нечисть в глубинах. Надо учиться – повторял отец, суя под нос очередную книгу, от одного вида которых хотелось уже выть и лезть на стену. Особенно ночью – предупреждал Саймон, дворецкий, глядя на него сверху вниз так мрачно, что лет до восьми действительно было боязно.       Конечно же Джон, будучи ребёнком с контролирующими и токсичными родителями, повёрнутыми на его образовании и сохранности, и с шилом в одном месте, не слушался. Несколько раз ему удавалось улизнуть, посмотреть, что же там такого ужасающего и запретного, надеясь услышать прекрасное пение сирен, увидеть огромного кракена, изящных русалок, ну... или хотя бы рыбу... но ничего. Море было спокойным, тёмным, тихим, где-то далеко-далеко, на горизонте, проплывали маленькими чёрными точками корабли, и в светлом небе кричали чайки.       Ясное дело, он держал свои вылазки в тайне, иначе отец бы не только высек, так ещё и запер бы в комнате без еды на недели, тыча его носом в учебник, приговаривая, насколько никчёмный и безрассудный его сын, пока матушка за дверью молилась бы кому-то и снова и снова плакала. Остановило Джона только известие о том, что один из слуг, Альфред вроде бы, умер прямо у берега, где, по логике должен был быть в безопасности. И ведь не утонул, что очевидно, а был убит, и, судя по приглушённому испуганному шёпоту о крови и прочем и горестным взглядам Саймона, всё было очень серьезно, и это напрочь отбило желание снова убегать из дома. Если так подумать, было не так уж и плохо...       Только вот в конце концов задушили его стены, учебники, чернила, карты и пьяные разглагольствования, беспомощные рыдания. С каждым днём воздух казался всё более травящим и спёртым, даже в саду, в окружении действительно красивых растений он не мог дышать. Это была клетка его тела, его разума, а ключ был прямо в руках. Отец ведь даже не сомневался в его покорности, попрекал всегда и за всё, конечно, но никогда по-настоящему не думал, что птенец может расправить крылья и протиснуться сквозь прутья. Так что это было не так уж неожиданно, когда одной ночью Джон сбежал. Сделал из подушек под одеялом силуэт спящего человека, затушил весь свет пораньше, аккуратно сложил на столе все учебные принадлежности и выскользнул из окна, немного болезненно приземлившись в мокрую траву. Благо, спальня располагалась на первом этаже, и удар о мягкую землю оказался не таким болезненным, как он представлял.       Ночь была очень светлой, едва отличной от обычного ясного вечера, и он бежал по каменистой тропинке, словно вор, убегающий с рынка с выуженным из чужого кармана кошельком, а луна была его сообщником. Подстрекала, отражая мягкий, нежный свет на всё приближающееся море, что всегда казалось таким мрачным и далёким, а теперь было так близко и чудилось глотком свежего воздуха, который, попав в лёгкие, отравит их насквозь. Ведь опасность затеи и места назначения никто не отменял, как бы Джон ни был отчаян убежать от духоты дома.       Ярко мерцали звёзды, отражаясь в тёмной, почти чёрной глади воды, мягко бьющейся волнами о песок и щебень с тихим, трепетным звуком, сейчас словно олицетворяющим свободу. Джон вдохнул полной грудью. Почему-то хотелось закричать, во всё горло, чтобы небо, луна, звёзды, море – все его услышали и возликовали вместе с ним, и расхохотаться, так громко и от души, до боли в боку и нехватки воздуха в лёгких. И это, на самом деле, даже в какой-то степени было смешно и жалко. Так радоваться тому, что ты отступился от слова отца и впервые за много лет впервые ушёл дальше дома, сада, рабочего стола и библиотеки, жалостных взглядов и криков.       Джон вздохнул снова и уже хотел было сесть, дабы успокоить бешено колотящееся сердце, как почувствовал на себе взгляд, да до того пронзительный, что он заозирался по сторонам, невольно поёжившись. Впрочем, долго искать не пришлось, и Джон сразу заметил всего в нескольких метрах от себя сидящего под деревом в тени юношу, одежда которого была явно слишком велика размером и походила на ту, что носят обычно моряки, разве что намного изношеннее, чем у тех, кого видел Джон. Впрочем, эта деталь не особо пригодилась в понимании, что этот парень делал здесь один, а уж тем более ночью. – Что ты здесь делаешь? – на опережение спросил незнакомец с искренними, казалось, удивлением и интересом, склонив голову набок. Голос его был... мягко говоря, странным, очень мелодичным, с явно заморским акцентом, который Джон слышал лишь раз в жизни и то когда-то давно, ещё в раннем детстве. Малышом он сравнивал такой говор с чириканьем и щебетанием жаворонков, что часто гнездились в саду поместья, да и сейчас в голову лезла только эта ассоциация. – Могу задать тебе тот же вопрос, – парировал он, скрестив руки на груди, что до сих пор тяжело вздымалась в попытках отдышаться. Он надеялся побыть здесь в одиночестве, насладиться свободой, без каких-то там простолюдинов-самоубийц. – Все знают, что у моря опасно в одиночку, особенно ночью.       Юноша усмехнулся, поднимаясь и отряхивая от мокрого песка штаны, затянутые на поясе простой верёвкой, и вышел из тени дерева, под которым ютился. Он был высоким и ужасно красивым, отчего Джон даже немного опешил. Редко когда встретишь вживую, а не на явно приукрашенных портретах, вышедший прямо из сна эталон красоты. Причём красоты тоже необычной, словно бы было в ней что-то не от мира сего. Да и глаза... тёмные, глубокие, как это проклятое море, погубившее множество людей. Интересно, скольких погубили эти глаза. – Так что ты здесь делаешь? Я так понимаю, долго здесь сидишь, – Джон, не дождавшись ответа, продолжил диалог сам, провожая парня взглядом, наблюдая, как тот сел на один из камней, что полосой расположились прям в воде, равнодушные к её нежным ласкам. Он не знал, зачем вообще решил поддержать этот разговор, ведь казалось бы, уйди отсюда в отдалённое место, ляг прямо у кромки и насладись одиночеством и тишиной собственных мыслей, но что-то в этом незнакомце цепляло, даже помимо красоты. – Смотрю на звёзды, – раздражающе простое оправдание и пожимание плечами стали ему ответом.       Джон задрал голову вверх, отлично понимая, что парень имеет ввиду. Ночь хоть и была довольно светлой, но звёзды всё равно выделялись маленькими яркими белыми точками, небрежно рассыпанными по всему бледно-синему полотну, создавая завораживающий вид. Здесь и сейчас небо было красивым, казалось, совсем не таким, как дома, более... живым. Он снова сделал глубокий вдох, как если бы воздух мог закончиться в любую секунду или всё это оказалось бы глупым, ветреным сном, который он на утро снова забудет, вспоминая лишь обрывками сброшенные оковы, свежесть и мягкий шум прибоя. – Присоединяйся.       Тихий хлопок по влажному камню, чудом слышный сквозь шёпот моря.       Джон опустил голову, настороженно изучая тело парня, теперь мягко освещаемое луной. Длинные ноги с закатанными до колена штанинами, опущенные в воду, и витиеватый бледный узор на них, словно бы светящийся голубым, а поверх шрамы, много. Ещё больше их оказалось на аккуратных ладонях парня: множество мелких шрамиков и царапин, словно он долго возился в шиповнике или крыжовнике, не обращая внимания на ранки. Джону вдруг захотелось узнать, каковы будут тактильные ощущения от прикосновения к ним. Будет ли это так же приятно, как кажется мысленно? Он одёрнул себя, но взгляд не отвёл, вместо этого переведя его вверх к лицу, искусанным губам, изящному изгибу носа и глазам, глубоким, чёрным, внимательным, что всё ещё смотрели на него. Открыто, не стесняясь.       Либо это был очень красивый, но странный сон, либо этот незнакомец не был человеком. Ну просто не мог. Узор, видимый сквозь тёмную гладь, глаза, в которых и зрачков-то не было видно, красота с чертами, неестественными простым людям. Это было опасно, вот так присоединяться к неясному существу, наверняка имеющему острые клыки за этими мягкими на вид, искусанными губами...       Джон аккуратно закатал штаны как можно выше, снял ботинки и, оставив их на берегу, ступил босиком в воду, тут же выскакивая обратно от холода. Парень, всё наблюдающий, рассмеялся, и он невольно почувствовал, как сердце, только успокоившееся от бега, опять забилось быстрее. Смех был прекрасный, красивый, как мелодия, которую хотелось слушать на повторе снова и снова, пока не заболит голова, а в ушах не начнёт звенеть. – Заткнись, – буркнул он оскорблённо, предпринимая на этот раз более успешную попытку погружения в воду.       Это было новое ощущение, чувствовать такую буйную и страшную, по рассказам людей, стихию и среду́ под ногами, холод, постепенно переходящий в тепло, и песок, щекочущий кожу. Конечно, он и раньше бывал в воде, но сейчас это, как впрочем и всё остальное, воспринималось совсем по-другому. Как сон, приторный и ласковый, такой далёкий от жестокой реальности дома.       Джон брезгливо сел рядом с парнем, морщась, когда его штаны почти тут же промокли от влажной поверхности камня, и снова поёжился, после чего будто бы невзначай придвинулся ближе к чужому тёплому телу, делая вид, что ему просто не хватает места сидеть отдалённее.       Некоторое время они просто молчали, прежде чем парень вдруг взял ладонь Джона в свою и переплёл их пальцы. И правда, прям как казалось в мыслях.... К своему же удивлению, Джон не вздрогнул от неожиданного прикосновения, не разозлился и не смутился, наоборот, поймал себя на тёплом чувстве комфорта. – Я Лололошка, – представился наконец парень, издавая следом странный нежный горловой звук, отдалённо напоминающий щебетание вперемешку с щелчком. – Лололошка, – повторил Джон, пробуя на вкус, как имя складывалось на языке в буквы. Несмотря на некоторую замудрёность, оно соскальзывало вполне свободно и легко, побуждая его снова продолжить. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь Харрис самовольно будет вести диалог без сарказма и насмешки через каждое слово. – Специфичное имя. Как и акцент. Откуда ты?       Лололошка просто молча широко улыбнулся, и Джон воспользовался случаем, чтобы посмотреть на его зубы, убедиться, что они не похожи на заострённые, что изображены у морских существ в рассказах матери и на иллюстрациях в книгах. Да нет вроде, обычные зубы, с обычными клыками... как минимум в видном верхнем ряду.       Его взгляд невольно ещё раз упал вниз, на оголённые ниже колена ноги парня, на которых переливался бирюзой узор под водой. Он несколько, пожалуй, минут размышлял о том, какая краска могла бы иметь такой эффект и быть несмываемой, но ничего не приходило в голову, кроме неясного чувства дежавю. Казалось, он видел подобное раньше, но вот где, совсем не мог вспомнить. Джон наконец поднял бровь, смотря обратно выше. – Так что?       Лололошка всё так же бесстыдно пялился в ответ тёмными, внимательными и любопытными глазами, в которых сияла наивность. Не та, что идёт под руку с невинностью, а никогда не понятная Джону вера, слепая надежда, когда ты видел настолько много, что у тебя не остаётся много выбора и ты желаешь верить лишь во что-то несбыточное и яркое. Подобное он видел в глазах своей матери, когда она смотрела на отца, словно тот действительно мог в один день просто перестать вести себя, как придурок. – Ты не сказал своё имя, – Лололошка проигнорировал его уже второй вопрос и легонько сжал его ладонь в своей, немного мокрой, а от того прохладной.       Джон закусил нижнюю губу и слегка нахмурился от жеста, который казался таким естественным, будто они не были случайными незнакомцами на берегу моря ночью, один из которых явно имел в себе что-то близкое к нечеловеческому (при этом "на берегу моря" и "ночью" с большим акцентом), а какая-нибудь влюбленная парочка, просто сидящая под луной. – Я Джон. Но ни в коем случае не Джонни, – поспешно добавил он в конце. Он ненавидел эту форму своего имени: она была детской и унизительной, совсем не подходящей очаровательному и умному молодому человеку его статуса. Лололошка кивнул, в кои-то веки обращая внимание на что-то, кроме лица Джона, и он, даже немного благодарный отсутствию насмешек, обычно следующими за его обычной просьбой (по мнению многих слишком ребячливой), продолжил. – Я вроде как сбежал из дома, – он неуютно повёл плечами, бултыхая ногами в воде, создавая маленькие волны, растворяющиеся так же быстро, как и утихло его перевозбуждение от прихода сюда и в целом побега из своей золотой клетки.       Он никогда раньше не понимал, про какую ауру часто говорили мать и служанки, ведь это совершенно странно и антинаучно, но у Лололошки эта самая "аура" явно была. Такая умиротворённая, спокойная... нет, даже не спокойная, скорее успокаивающая. В его присутствии Джону хотелось совершенно позабыть о доме, о семье, о всём остальном, проклятие, да в тот момент он мог бы отдать даже эту краткую свободу, лишь бы побыть просто рядом с Лололошкой, вот так, держа друг друга за руки и разглядывая звёзды и тёмную воду.       Лололошка неожиданно поднялся, отпуская руку Джона, отчего тот уже хотел было возмутиться, но был сразу же прерван прекрасным голосом, в котором теперь появились нотки нетерпения и чего-то мягкого. – Давай искупаемся, – юноша, не дожидаясь ответа, снял рубаху, оголяя торс.       Джон уставился на него с открытым ртом, бегло изучая бледную кожу, даже тут покрытую шрамами, только более крупными, чем на руках. Слева на груди, прямо у сердца, была словно краской нарисована четырёхконечная звезда, от которой будто ветвями дерева растекался такой же витиеватый, красивый узор, что чуть раньше он заметил на ногах парня. Разве что этот был блеклый, однако не было никаких сомнений, что при соприкосновения с водой он так же засветится.       На несколько секунд, наверное, даже минут Джон просто замер, глядя на Лололошку сверху вниз. Он вспомнил, что так назойливо вертелось на языке и в голове помимо странного имени. Он подскочил, льня ближе и невесомо касаясь "звёзды" на груди парня кончиками пальцев и тяжело выдохнул. – Это... ты... – пробормотал он поражённым голосом, хотя на самом деле не был так удивлён, как думал, что будет. У него было это чувство почти с самого начала. Искра обозначала принадлежность морю, слиянию с ним, что расцветала на теле морских обитателей, пока не овладевала ими окончательно. Искра обозначала опасность. Что материны сказки совсем не сказки, а заметки будто бы сумасшедшего в старых книгах хотя бы отчасти, но правда. – Ты ведь-       Лололошка обхватил его запястье длинными пальцами и потянул на себя, вовлекая в поцелуй. Нетерпеливый, жадный, от которого мозг Джона заклинило. Это не был первый поцелуй в его жизни, не был особо жарким, но ощущался именно так. Он закрыл глаза и подался ещё ближе, прижимаясь к телу парня, прижимая ладонь к "звезде", проводя по груди и игриво задевая затвердевший сосок. Мягкий щебечущий стон Лололошки ворвался в его рот вместе с языком, а исполосованная шрамами рука немного неуклюже нырнула под рубашку.       Джон и заметить не успел, как они оказались в воде, тёмной, холодной, сквозь поверхность которой свет едва пробивался. Он открыл глаза, глядя прямо в светящиеся голубые, и разомкнул поцелуй, намереваясь уже вынырнуть за воздухом, как вдруг обнаружил, что не нуждается в нём.       Он в недоумении сделал несколько пробных вдохов, но нет, вода на затекла ему везде, где можно, и даже глаза не жгло. Не успел он подумать, какое же это чудо для науки, как Лололошка издал серию щёлкающий смешков, прижимая его за худую талию к себе и вонзая теперь острые зубы в шею, метя.       Джон зажмурился. Это была явно не та свобода, о которой он мечтал и которой желал, но он очень хотел позволить себе утонуть в ней.