Другой поединок

Скорее всего, они оба знали об этой встрече. Знали, что ничего ещё не закончилось. Молотобойца тащило к Сфере из ласточкиной слюны, словно в колумеллу вдели болезненное кольцо. Суставы его истёрлись, мясо насытилось аммиаком, и пахло от него как от акулы, от больного существа, обречённого двигаться, чтобы уйти от смерти. В других реках, протекающих по небу, Сфера залегала под землёй, в месте расщелин и миазмов, прекрасная, как жеода среди грязи. А здесь она лежала под солнцем и луной, омываемая всеми ветрами и отражаемая в облаках — величественная, исполинская, бесцельная, как яйцо, выпитое изнутри зародышем ангела. Она терзала зрение ещё издали, видная со всех точек бывшего города, эта скорлупа величия, под сводами которой он когда-то разрывал золу и осколки костей, и хватал спёкшееся сердце, полное синих жил, и бежал, задыхаясь от ужаса, бежал, оставив своё оружие покойнику, пока окаменелое сердце билось у него в руках как собственное, бежал, подстёгиваемый неизбывным пульсом, через города, трущобы и выселки, минуя побережье, полное жизни, входя в дом пустыни, полной смертью, а сердце всё колотилось, колотилось, колотилось, перегоняя пустоту вместо крови... И вот мир сложили так, словно этого бега никогда не было. Он шёл среди низко поставленной метели, поперёк её поджарой рыси, с трудом осваивая пернатые руины города. На спине у него лежал вещевой узел, а в узле трепетало невозможное. Снег, который падал ему на спину, таял раньше, чем опускался на мешковину, и фигура странника была дважды закутана в белые оболочки одной и той же воды. Он шёл к месту, где начинался Млечный путь, и стоило только умастить трипод молоком и бросить в чашу со священным пламенем кристалл камфоры, горняя бритвенница прижимала шею к земле и угощала своим мудрым пером. А страннику не нужно было и разводить огня — жертва лежала у него в мешке, источая не вонь пищи, но подлинную жизнь. И бог пришёл к нему на запах собственной крови. Он поднялся на холм, и нашёл свой молот в том же положении, что и после того выстрела — оплавленный чудом и временем, но нетронутый. Рукоять легла в ладонь как пальцы дочери, и он со вздохом занёс Меркурий над перепончатой стенкой Сферы. Конечно, она не проломилась от чудовищного удара, способного сплющить грудную клетку — только исторгла звон, высокий и искренний, как плач, а потом ещё один, и ещё, и ещё, пока в снежном молоке не захлопали крылья. Из бурана выступила большая чёрная гора, и молотобоец вспомнил исполинские мысы своих странствий, выплывающие из тумана. Он стоял перед началом собственного естества, там, где когда-то перестал иметь имя и сроднился со своим оружием. Таинственное гнездо плакало хрусталём, как десять лет назад, от корешков до сводов простёганное злым ударным импульсом, а тяжёлые крылья взбивали метель и просеянные сквозь неё капли света, словно матерь-гриф ловила зов ребёнка и по спирали сходила к нему от созвездия Ориона... Ночь сократила грудные мышцы и впилась в серебро своего гнезда, выступая из бури невыносимым телом. Маховые перья и чёрная гладкая шея покрылись изморозью, как солью; пух на животе сбился в длинные комки, словно гагарка недавно разрывала снег на равнине, а от вида клюва и белой линии, в которую он уходил к надглазью, чтобы сформировать презрительный прищур, что-то сжималось в горле. Из широкой раны, разбившей грудной хрящ, поднимался человек — он держал руки над глазами птицы, прихватив перья в горсть, и прижимался к шее птицы животом, словно был лозой, чем-то отделённым от животного, но в то же время не имел тазовых костей, представленный будто бы лишь половиной тела, произросшей из груди птицы. Он опирался на голову гагарки, словно сидел у её на спине, и глаза его сверкали в высоте вьюги, как две близкие звезды. — Как вы напуганы... Как вы напуганы... Посмотрим же на вас, сын достойной матери, — проговорил он, чуть покачивая головой. Человек перед ним был мал, но снег таял раньше, чем касался его тела. — Вы пришли вернуть чужое? — Да! Забирай своё сердце, чудовище! Оставь меня в покое! Человек, вырастающий из птицы, сложил руки на груди, прижал кончики пальцев к ключицам так, словно боялся пролить из лёгких кровь. В левой половине корпуса у него молчала тёмная дыра, похожая на рот, и в этой дыре сворачивалось пустующее гнездо коршуна с яркими, как золото в тигле, глазами. Стал склоняться к земле — и длилось это так долго, что можно было испугаться. Джейс бросил к его ногам тлеющий мешок, как бросают в лисицу головнёй, отгоняя её от костра. — Ну! Забирай своё мясо, чудовище. Чего ты ждешь? Человек, огромный, как статуя, молча накрыл мешок ладонями — и замер вровень с землёй. Рассматривал малое тело, уже чувствующее холод от расставания с горячим сердцем, и глядел на тяжёлые кисти, разломившие его грудину. Узнаёт ли он теперь плод своего бессилия? — Это всё, за чем вы пришли, сын достойной матери? Молотобоец молчал, сжав кулаки, и пристальность огромных бледных глаз чувствалась как поток воды. — Я хочу знать... почему ты теперь то, что ты есть. Почему в тебе есть и животное, и человек. Небо засмеялось и опустилось на локти, прижалось пустой грудью к земле, к своему дрожащему сердцу. Их лица оказались почти вровень, от человеческой кожи тура валил пар, густой, как молоко, и в сгустках тепла сверкали жарко натопленные свинцом радужки в рыжей окантовке. Снег проходил через обугленные рёбра неба и опускался на землю в кругу его тела. — Вы думали, наши раны заживают бесследно? Такие страшные раны уходят бесследно? Нет, нет. Люди умирают, а мы меняемся. — "Мы" — это кто? — Мы — старшие дети мира. В нас столько жизни, что страдание никогда не разламывает тело до конца. Как ваша лучезарная жена, которая не только принесла дитя, но и осталась жить — просто совсем другой. И вы — другой. Вы сын человека. Если я раздавлю вам голову, кровь выйдет впустую. Длинные ладони лежали перед Джейсом тыльной стороной вверх, протянутые к его стопам. Росту в нём было ровно на локоть этих рук, тяжких, грубоватых, с тонкой вощёной кожей и квадратными пальцами. От запястий тянулись сухожилия, поверх сухожилий лежали синеватые вены, отдающие мрамором. Он хотел плюнуть на пальцы, но только бессильно сел в снег и обхватил себя за плечи. Небо смотрело на него сверху вниз и улыбалось от жалости. Сердце гудело поперёк диафрагмы, почти живое, почти ощутимое, но лишённое смысла. — Почему мне кажется, что ты на меня совсем не сердишься? — тихо спросил Джейс. Ветер, как зверь с огромными лёгкими, бродил вокруг кургана и выл на одной сильной ноте. — Потому что вы сдержали своё слово. Как могли исполнили обещание. Да... как могли, из другого времени, из иных узлов, — но уничтожили ядро. Освободили меня. И мне теперь хорошо... Я отвергаю ваш дар. Он видел, как Джейс вздрогнул и впился в себя сточенными пальцами; тело его остыло, и холодные хлопья ложились на плечи и голую шею. Джейс как и прежде носил белые ткани, но сейчас его одежда была словно из тины. Обувь казалась старой, куртка на локтях повытерлась и была штопана, штаны он будто бы обрезал у щиколоток, чтобы взять полотна на заплатки. Он стал старше, суше, страшнее, и тур чувствовал запах тайно тлеющего торфа. Он стал огненной ямой. Он умирал. — Вы надеялись, что я вас растерзаю? Вы пришли сюда без мысли вернуться? Ну-ка. Посмотрите на меня. В сером, обмётанном метелью свете заворочалась большая чёрная гора. Птица устраивала шею и грудь на непривычной плоскости, поджимала чудовищные лапы, протягивала себя к земле от горизонта до горизонта в рамках двух тел. Он целиком накрыл собой сердце и окружил Джейса ладонями, подгрёб к себе, как гостку лепного песка. — Мы с вами соприродны по замыслу. Я не ем человека и не убиваю близких. Джейс мог видеть две его головы. За спиной человека гагарка поводила сумрачными, отполированными глазами и изредка выхватывала звезду из холодного марева снегоносных туч, словно охотилась на муравьёв или растирала в клюве пухоеда. Она упиралась в небо атлантом, задевала лбом кончики перьев иной птицы, осыпающей мир колючим пухом из крыл бесконечного странствия. — И я знаю, что вы искали ответ на тайну, спрятанную в моём теле. Почему дети мира так различны, и кто-то силён и велик, а кто-то ничтожен — и почему все они бессильны перед изменением, и отчего и лев, и царь тают, когда волшебство трогает их... Джейс попытался оттолкнуть его пальцы, но так же бессмысленно было бы отпихивать утёс. Он хотел уходить и засыпал от тепла крупного тела. Ему казалось, его подтягивают поближе ко рту, но страх уходил из тела вместе с ознобом. — Я думал, из твоего сердца получится что-то выковать. Что-то такое, что выведет человека из тупика... несовершенства. В тебе ведь так много жизни, а ты почти всё время спишь... Раньше мне казалось, будто каждый живущий должен иметь место в моём замысле. А потом я встретил тебя, и убил тебя, но ничего не изменилось для мира и всё переменилось для меня. Такая огромная жертва — и зря... Тогда небо вытянуло из-под себя сердце, раскалённое добела, и проложило его, сияющее, между собой и Джейсом. — Вы не могли его нагреть для ковки, не так ли? Джейс вскинулся и поднёс лицо ближе к сердцу. Окутанные паром, они замерли друг против друга, и вьюга остановилась над их молчанием. — Я хотел избавить их от высшей воли. Избавить от тебя. Кто же знал, что избавлять уже некого? Теперь же ты даёшь мне то, в чём я нуждался, а я ещё не смог понять ни одну из сторон монеты. Как сердце живёт без крови столь долгий срок? Как из раны рождается новое тело, и почему нельзя пережить саму жизнь, когда она трогает умирающую материю... Я как ребёнок, не понимающий простейшего, пытаюсь строить башню без фундамента. А вы всё молчите. Не сходите до меня. Не даёте мне умереть, не даёте избавиться от этого позора — оно ведь возвращается, ваше сердце. Прорастает в ладонях, если я разбиваю его на части, возвращается, когда я бросаю его в море, вливает в меня кровь, когда я разрезаю себе горло, чтобы не быть и не слышать его биения. Почему иные, одарённые вами, умирают — а я живу? Я, убийца? Почему? Человек-птица выдохнул в сторону Джейса немного пара, и сердце потускнело. — Значит, вам претит чудо, потому что его не с кем разделить. Вы пришли сюда умереть. Надеетесь — не голод, так я, не я, так голод... Он пронёс руку за спину Джейсу, схватил его в ладони, как котёнка, и кончиком большого пальца задрал его жёсткую куртку. Джейс попытался вывернуться, перехваченный поперёк туловища, пнул человека в запястье — где-то вверху щёлкнула клювом крачка, а человек не убрал ни капли той улыбки, которая выступала из пара, как осадок мёда из молока. Он сжимал в руке сияющее от жара сердце величиной с голову, и оно было у него в руках, как бусина. — Ты что вытворяешь?! Ногтем проводят вдоль грудины, раскрывая кожу, хрящи и кости, и горячее сердце толкают внутрь, обжигая края раны. Это словно глотать солнце, это словно сжиматься всеми костями вокруг звезды, это страшно, как смерть, и он кричит, пока есть дыхание для крика, кричит, чтобы немного невыносимого жара вышло из тела, и втягивает ледяной воздух вместе со снежной крошкой, чувствуя, как задыхается. Вы спрашивали, зачем нужно неразделённое чудо. Чтобы пережить ваше любопытство и стать чем-то другим, Джейс.

***

У него малое, но крепкое тело, которое человек-птица опустил в снег, затылком на мокрую, ещё горячую, как плацента, холстину мешка. Тонкая полоска слюны тянулась по щеке из уголка его рта и медленно промерзала — человек-птица стёр её пальцем. Он положил голову на вытянутые у подножия Сферы руки, а поверх холма легла птичья голова, выдыхающая мороз вместе с лёгким свистом. Небо разгладилось, как лицо спящего, падал мягкий снег, успокаивающий раны, и человек-птица позволил себе чуткую дрёму. Можно было выжить, можно. Он не сомневался. Сначала придёт испарина, потом стремление к пище, и сын славной матери станет чем-то другим. Две половины тела уравновесятся невольным метаморфозом. На всё его крепкая воля и упрямство быка... — Эй... Ты меня слышишь? Я говорю... ясно? Он приоткрыл долгий сверкающий глаз и улыбнулся. Заснеженная поверхность курагна покрылась следами, похожими на отпечатки лап, словно встревоженный пёс долго бродил по вершине, ища кончик собственного хвоста. Джейс растерянно смотрел на него сверху вниз и пытался удержать икоту. Он пригладил ему мокрые волосы кончиками пальцев и кивнул. — Да, всё отлично. Ни глотку, ни нос вы себе не сожгли. — И что будет теперь? Кто я теперь? — А теперь вы сами вольны решать. Сердце само по себе ничего не значит. Просто будет больше силы и крови... Я, к примеру, предлагаю вам покой. Время, чтобы научиться дышать с таким жаром в груди. Пойдёмте со мной? Я отнесу вас куда захотите, пока вы будете спать. Джейс потёр шею. Нахмурился. Вгляделся в улыбчивое лицо, неуловимо похожее на что-то из другой жизни. — Пойду с тобой, если скажешь, кто ты такой. Я тебя знаю... Но воспоминания словно залиты слюной. Я смотрю на тебя и чувствую слёзы, пролитые не мной. Смотрю на тебя и помню вкус твоей кожи. Кто ты, небо? Человек-птица протянул ему распахнутые ладони с толикой крови под широкими ногтями, и форма костяшек мучительно отозвалась в висках. — Во всех временных линиях, во всех возможных измерениях вы знаете меня, Джейс Талис — я говорю как тот, кто видел множество рек. Иногда вы испытываете любовь, иногда жалость или ненависть, но присутствие чувства неизменно. Следовательно, ваша линия — не исключение. Вспоминайте, Джейс. Мальчик из Зауна. Секретарь профессора Хеймердингера. Неоценимая помощь и быстрая болезнь. Распад лёгких... Вы были рядом всего год, и то был лучший год в жизни умирающего калеки. Джейсу показалось, луна стала к нему близко. Небо провернулось в зрачке, раз, два, две родинки на щеках и одна на шее, вечно иссохшие губы и быстрый язык, золотые гнёзда в глазах. — Виктор. Человек-птица склонил голову и мягко улыбнулся ему. — Вы так и не узнали мою фамилию. Так и не узнали, где меня похоронили. Но это нестрашно. Не бойтесь. Вы можете замёрзнуть, но я никогда не остыну. Джейс залез в руки Виктору, и его прижали к груди, как куклу. Раскрылся, выпуская спинной мозг, атлант. Во рту стало солоно — то ли от высоты, то ли от восхищения. Пространство, разбитое на пучки, спаивалось и сходилось в единый поток. Это было очень правильно — сидеть на руках у Виктора и рассматривать мир с высоты горы. — Куда направимся? Он прижался щекой к телу Виктора и вспомнил все печи, у которых ему доводилось ночевать, а потом тонкую кожицу, обтягивающую бледные рёбра, кожу, вечно передавленную корсетом, и тихо обрадовался ощущению плоти. — На юг.