Ненормально

***

Сынмин лежит на кровати, его голова откинута к краю, и еще совсем немного, и она начнет свисать вниз. В таком положении удобнее всего. Его глаза перевязаны широкой красной лентой, а по обе стороны от его головы Чанбин упирается коленями, при этом держась руками за его бока. Чанбин практически сидит сверху спиной к нему. Чанбин, который вбивается в его горло по самые яйца. Это могла бы быть поза 69, но член Сынмина сейчас никого не интересует. Чанбин трахает его горло, размашисто входя на всю длину. Он сжимает бедрами голову Сынмина, когда входит особенно глубоко, перекрывая ему любую возможность дышать. Сейчас даже нельзя сказать, что Сынмин отсасывает ему, нет. Потому что Сынмин лишен любой возможности пошевелить головой, его просто безбожно трахают, используют как теплую дырку для удовлетворения своих желаний. Со временем горло Сынмина научилось принимать все, что ему дают. Вот и сейчас Чанбин загоняет член в глотку, влажно шлепая мошонкой по лицу и застывает. Сынмин чувствует, как его рот и гортань распирает твердая плоть, как Чанбин проник глубоко в него. Он пытается делать глотательные движения, и Чанбин стонет, начиная раскачиваться, но ни на сантиметр член не вытаскивает. — Какая послушная сучка, — хрипит Чанбин, опуская руку между своих ног и сжимая шею Сынмина. Теперь хрипит Сынмин. Его тревожит слабая мысль, что так Чанбин его задушит по-настоящему. А раньше его волновало то, что он не сможет петь. — Черт, я чувствую себя, — Чанбин гладит свой член сквозь горло Сынмина и вновь начинает двигаться. Теперь он не сильно спешит и толкается не сильно, почти не вынимая, так что Сынмин чувствует себя заполненным постоянно. Он старается пошире открыть рот и расслабиться, отчего получает громкие стоны и похвалы. Чанбин слегка приподнимается, и его член выскальзывает из открытого рта. Сынмин сразу пытается поймать его губами и жадно облизывает, посасывая головку. — Да, детка, ты все делаешь правильно. Сынмин стонет и пытается лизать все, до чего может дотянуться. Он старается двигать головой, чтобы сосать чужой член получалось наиболее эффективно. Осмелев, он обхватывает бедра и ягодицы Чанбина руками, прижимая к себе, вновь заглатывая его член как можно глубже. — Какая же ты послушная умелая сучка, Сынмин. Чанбин вновь стонет, а Сынмин чувствует, как дрожат его бедра, как ему хорошо и как он близок к тому, чтобы заполнить его рот и горло своей теплой спермой. Но пока Сынмин с силой сжимает пальцы, разминая ягодицы, проходясь в опасной близости от чужой дырочки. Он не смеет лезть куда не просят, поэтому просто всласть сжимает мягкую упругую плоть. — Какая же ты чертовски хорошая дырка! Но я хочу видеть. Чанбин слезает с кровати, обходит ее и садится Сынмину сначала на грудь, а потом сдвигается к шее. К счастью Сынмина, он удерживает свой вес на широко расставленных коленях и бедрах, лишь немного касаясь шеи Сынмина, и направляет свой твердый член Сынмину в рот. В таком положении жестко и глубоко трахать не получится, поэтому для Сынмина это словно передышка. Чанбин раскачивается как наездник, проникая членом ему в рот, и наверняка смотрит прямо в зеркало, которое встроено в шкаф за головой Сынмина. — Это чертовски красиво, знаешь? Сынмин не знает, он никогда не снимает повязку, ему не разрешают. Но он покорно стонет, издавая вибрирующее звуки, и начинает активнее работать языком. Чанбин ругается, вытаскивая из него член и начинает, судя по звукам, быстро себе дрочить. Сынмин тут же протягивает руку и сжимает твердый сосок на чужой груди. Чанбин так занят собственным удовольствием, что только стонет и нисколько не возмущается чужой вседозволенности. — Черт, детка, твою мать! Чанбин вскрикивает, а Сынмин наугад тянется рукой к его члену и пытается запихнуть его себе в рот. «Ему там самое место», — хочет сказать он Чанбину, но тот сопротивляется полсекунды и все же позволяет Сынмину сделать то, что он хочет. Член Чанбина весь в сперме, все еще твердый, поэтому Сынмин с громким урчанием и причмокиванием продолжает сосать его, словно хочет выдоить досуха. Он продолжает работать ртом и языком, пока Чанбин не начинает поскуливать и вилять тазом, а потом отстраняется. Сынмин напрягается, он не знает, что будет дальше. У них есть обязательная часть, когда Сынмин отсасывает Чанбину, и постоянная концовка, когда Чанбин молча уходит, и только потом Сынмин стаскивает с себя повязку. Иногда одно следует прямо за другим, иногда Чанбин позволяет Сынмину сделать что-нибудь еще. Вот и сейчас Чанбин слезает с него и встает рядом, а потом тянет Сынмина за руку. Тот послушно встает и, ведомый Чанбином, становится позади него, чувствуя, как Чанбин прогибается в пояснице, становясь на четвереньки на кровати. А потом призывно трется о стоящий член Сынмина задницей. Для них это не первый раз, хоть и бывает редко. Сынмин ничего не говорит, просто молча толкается внутрь. Чанбин хорошо растянут и смазан — он готовился заранее и явно собирался сегодня позволить Сынмину чуть больше. И Сынмин хотел бы продлить этот момент, хотел бы трахать Чанбина со вкусом и наслаждением, так же, как тот вбивался в его горло, но Сынмина хватает лишь на несколько глубоких толчков. Он был слишком возбужден, слишком измотан и ощущал себя на грани, еще когда вылизывал Чанбина от его спермы. А сейчас тугое жаркое нутро Чанбина так хорошо его принимает, что Сынмин, забыв спросить разрешения, кончает внутрь, прижимаясь к Чанбину всем телом, оплетая его руками и мелко дрожа. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, поэтому Сынмину тоже приходится покинуть чужое тело и отодвинуться. Ему жаль, что он не видит, как его семя вытекает из влажной дырочки. Ему жаль, что Чанбин тут же встает и отходит в сторону, тем самым лишая Сынмина возможности встать перед ним на колени и хорошенько вылизать. Не сегодня. И, может быть, никогда. Чанбин уходит, негромко хлопнув дверью, и только тогда Сынмин стаскивает с себя повязку и тяжело вздыхает. Он лежит долгое время, просто пялясь в потолок. Они так давно это делают, а Сынмин до сих пор не знает, как к этому относиться. Чанбин не разрешает ему смотреть, не позволяет проявлять инициативу, не хочет ничего знать о его желаниях. Сынмину просто иногда перепадает. Иногда чужой член в глотке, иногда, как сегодня, возможность побывать в Чанбине, иногда Чанбин дрочит ему. Пару раз даже отсосал. Но чаще он просто уходит, и Сынмин с одной стороны понимает, а с другой… Наверное, он просто хочет видеть лицо Чанбина в этот момент. Он не против быть использованным, но взамен просто хочет смотреть. Хотя, если быть честным самим с собой, Сынмин просто хочет большего. Намного большего. Они даже не трахаются. Нельзя это так назвать. — Мы просто удовлетворяем свои потребности, — шепчет в пустоту Сынмин, переворачиваясь и поднимаясь, — просто он кончает об меня и иногда разрешает сделать то же самое мне. Сынмин тяжело поднимается и плетется в душ. Ему требуется некоторое время и очень много обжигающе горячей воды, чтобы смыть с себя уныние и горечь и наконец найти силы выползти в гостиную. Там уже почти все в сборе. Сегодня они договорились собраться в общаге младших, чтобы поиграть в карты, настолки и видеоигры. Теплый вечер почти в семейной компании. Сынмин на всякий случай проходит мимо всех и, не поднимая головы, забивается в самый угол дивана. Он боится, что кто-то мог слышать их с Чанбином, хотя, когда они начали, в общаге был только Феликс, но он в наушниках играл с кем-то в онлайн-игру. Чанбин мягко взлохмачивает его волосы, проходя мимо. Он всегда ведет себя так, будто бы ничего не происходит. У Чанбина получается делать вид, что все нормально, обыденно. Даже слишком хорошо получается. Сынмину и с этим приходится смиряться. За ехидными шутками и смешками, он прячет то, что просто не может спокойно смотреть на Чанбина. Ему кажется, что если он замолчит хоть на секунду, перестанет издеваться, то все, каждый, поймут, что между ними. «Ничего», — хмыкает про себя Сынмин и качает головой, уходя от прикосновения. Он не вылезает из своего угла, не присоединяется к играм, хоть и хочет поиграть, и почти ничего не говорит. Он маленький, напуганный и одинокий, и он хочет, чтобы кто-нибудь его пожалел, проявил заботу и ласку. Вместо этого Минхо предлагает поиграть в бутылочку и ехидно смеется. К счастью Сынмина, все с воплями и ругательствами отказываются и выгоняют Минхо на пол. К двум часам ночи кто-то наконец-то смотрит на время и охает. — Оставайтесь у нас в общаге, правда, за козырные места придется побороться. Минхо играет бровями и стреляет глазами на поражение. — Кто-то может остаться спать в гостиной, — говорит Феликс, — остальным придется спать с нами. — А давайте поиграем, чтобы узнать, кто с кем спит, — снова ехидно тянет Минхо, пиная Хенджина и одновременно щипая за щеку Джисона. Чанбин вдруг поднимается, сладко потягивается обнажая полоску кожи на животе, и кивает в сторону затаившегося Сынмина. — Не-а, я остаюсь у Сынмина, даже не обсуждается. Остальные места хоть до утра разыгрывайте. Сынмин удивленно плетется вслед за уверенно шагающим Чанбином. У него не хватает сил и мужества, чтобы поспорить. В его комнате горит оставленная настольная лампа и свежо от открытого настежь окна. — Не боишься, что кто-нибудь заберется к тебе? — смеется Чанбин. — Мы живем на двенадцатом этаже, — тихо отвечает Сынмин и растерянно оглядывается. Им не нужно идти в душ, потому что они оба там были после… Сынмин вздыхает. Ему очень тяжело, и он не знает, что говорить и надо ли вообще это делать. Месяцы уже успели сложиться в годы. Но именно сегодня Сынмину просто невозможно это терпеть. Он уже хочет предложить Чанбину какую-нибудь одежду для сна, но тот просто раздевается, пока не остается в одних боксерах и, мурлыча что-то под нос, аккуратно складывает свои вещи. Точно. Он же из старшей общаги, где все ходят почти голышом. Сынмин отворачивается, молча и быстро переодевается в майку и свободные шорты и ныряет в постель. — Я закрою окно? Чтобы ты не простыл. Чанбин тянется к ручке, скрипит замком окна, а потом подходит к Сынмину, присаживается на корточки возле его половины кровати, протягивает руку, гладит Сынмина по шее, а потом вдруг наклоняется и целует, слегка сминая губы. Сынмин в ужасе застывает и не шевелится, ни когда Чанбин к нему прикасается, ни когда тот отходит к своей половине и тоже ложится. — Спокойной ночи, Сынмин-а, — мягко говорит Чанбин. А Сынмин лежит окаменевший, испуганный и опустошенный. Он не может перестать думать, не может переварить, не может дать ни единого объяснения произошедшему. — Зачем ты это сделал? — хрипит он, казалось бы, вечность спустя. — Ммм? — кажется, Чанбин уже успел уснуть за это время, абсолютно ни о чем не переживая. — Зачем ты это сделал? — чеканит Сынмин и наконец находит в себе силы повернуться к Чанбину. И видит это. Чанбин беспокойно ерзает. Он заглядывает в глаза Сынмину, закусывает губу и выглядит испуганным. Он переживает. Сынмин впервые видит его таким, впервые видит его эмоции. Честно сказать, он вообще впервые видит, когда они вдвоем. — Не надо было? Я… просто, я… Глаза Чанбина мечутся по лицу Сынмина в панике, пытаясь там что-то найти. — Почему ты не делал этого раньше? — Сынмину кажется, что он пуст внутри. Что буря эмоций и переживаний по поводу происходящего давно утихла, иссушив его душу. Они так давно это делают. Так давно, что теперь Сынмин может без труда заглотить чужой член по самое основание и даже больше. Однажды Чанбин после того, как спустил ему в глотку, достал силиконовый член сильно больше, толще и длиннее своего, и трахнул горло Сынмина им. И он тоже заходил по самую силиконовую мошонку. На это потребовалось время. Научиться, привыкнуть. Сынмин пытался говорить, пытался начать обсуждение, пытался снять повязку. Чанбин на это лишь глубже засовывал член в его рот и просто сбегал сразу после того, как кончал. А еще стал связывать руки, чтобы Сынмин не мог освободить глаза в процессе. Он делал все, чтобы не обсуждать, и Сынмин смирился с тем, что он и правда просто послушная сучка с теплым готовым ртом. А теперь он видит страх и переживания Чанбина, как будто ему с самого начала было не все равно. — Почему ты этого не делал? — рычит Сынмин, — с каких пор я перестал быть просто твоей куклой, с которой ты делаешь абсолютно все, что заблагорассудиться, и которая не смеет перечить тебе? — Потому что мне было страшно, — выдыхает Чанбин. Злость резко испаряется, и Сынмин сдувается, как воздушный шарик. Чанбин смотрит на него беспомощно и честно. — Нет ничего проще, чем поцеловать, — устало говорит Сынмин, кривя губы, — это уж точно проще, чем трахать глубоко в глотку. — Тогда почему ты сам этого не делал? Сынмин задыхается от возмущения. — Потому что ты мне не позволял этого сделать? — Правда? Не было ни единой возможности? Сынмин молчит и буравит его тяжелым взглядом. Чанбин вне постели всегда вел себя так, будто Сынмин его самый любимый младший. Он был заботливым, внимательным, тактильным и самым на свете комфортным. Он вел себя так, чтобы другим не показалось, что между ними есть что-то еще, что между ними есть очень высокий градус напряжения. Он изображал из себя лучшего друга Сынмина, заботясь о нем, как о самом родном человеке. Сынмину сейчас впервые приходит в голову мысль, что Чанбин, возможно, не притворялся, что он вел себя именно так, как чувствовал. Он в ужасе вздрагивает и шарахается в сторону, падая с кровати, неловко отползая в сторону к шкафу. Чанбин пугается и кидается следом. Они молча обнимаются, сидя на полу. Сынмин уже привычно таращится в пустоту. — Я чувствовал себя использованным, — тихо говорит он, наконец осмелившись высказать терзающую его уже больше года мысль, — не потому что в оральном сексе я принимающая сторона, а в целом. По ощущениям. И я ненавижу эту чертову повязку. Сынмин вскидывает измученный взгляд на Чанбина, находя в нем столько боли, что она едва не готова пролиться через край. «Я люблю тебя», — хочется заорать Сынмину. «Я влюбился в тебя, несмотря на то, что думал, что ты меня используешь и ничего не чувствуешь». «Я любил тебя, даже когда думал, что твое хорошее отношение наигранное». Сынмин молчит и давит рвущиеся наружу крики. Он не может сказать об этом Чанбину, он сломается окончательно, если скажет. — Мне очень страшно это делать, — опять говорит Чанбин. — Мне тоже, но ведь так же нельзя. Сынмин касается длинными пальцами его щек и нежно гладит. — Мне просто очень страшно. У этого нет ни логики, ни объяснения, Сынмин-а. Я знаю, что мы чего только не делали, и я чего только не говорил, и ты, наверное, думал, что я очень раскрепощенный или что-то в этом роде. Но я не могу делать это открыто, я боюсь, что ты увидишь меня, что ты поймешь, что я всего лишь… Чанбин не может продолжить мысль, взмахивая руками и качая головой. Сынмин слушает его жадно, но не получает ответ. — Давай прекратим, — Чанбин в ответ на это вздрагивает всем телом и закрывает глаза, — нет, послушай, давай прекратим делать это так, как мы делали раньше. Давай заменим это на заботу и близость, исключив секс. — Разве тебе мало было заботы? «Я просто в нее не верил», — с горечью думает Сынмин, но боится признаться в этом Чанбину. Он тоже хочет казаться лучше, он не хочет, чтобы Чанбин узнал, что он подозревал его во всех смертных грехах. — Это потому что ты меня не хочешь, да? Сынмину хочется закричать. Потому что, конечно, он хочет, и, если бы Чанбин нормально смотрел, он бы точно это заметил. Но Чанбин не смотрел, Чанбин завязывал Сынмину глаза и, видимо, сам закрывал свои собственные, чтобы ненароком не показать себя и не увидеть его. — Я был слишком грубым? То, что я говорил, это было лишнее, да? Сынмин качает головой. Ему было бы все это нормально, даже больше — он бы и в ногах у Чанбина поползал бы и голос бы подал, и ноги бы облизал, если бы они были честны и открыты друг перед другом. Но они не были, и от этого все проблемы. — Что ты чувствуешь ко мне? — прямо спрашивает Сынмин, наклоняясь к Чанбину, упираясь лбом в его лоб. — Я не могу, Сынмин. «Если мы не сделаем это сегодня, сейчас, мы сломаемся окончательно. У нас больше не будет ни единого шанса». — Можешь. Потом будет поздно. — Я… — выдыхает Чанбин и застывает. «Ну почему ему так сложно это сказать?». Сынмин внутренне возмущен и уже хочет сказать сам, но слова вдруг застревают в глотке, и он не может вымолвить ни слова. У них все очень-очень плохо. Сынмин встает и достает из ящика стола смазку. Чанбин нервно на него смотрит. — Я чувствую то же, что и ты. Наверное. Ведь на самом деле, я не знаю, что ты чувствуешь. Не уверен, что у нас может что-то получиться, потому что мы уже очень долго делаем друг другу больно и разрушаем друг друга. Но я хочу побыть с тобой, хотя бы однажды, — на равных. Чанбин тоже встает стягивает с себя белье и ложится в постель. Сынмин радуется, что его не нужно растягивать, потому что это было до крайней степени неловко. Сынмин дрочит себе, пока не становится достаточно тверд, чтобы, вылив на себя смазку, толкнуться внутрь Чанбина. Он лежит между разведенных ног Чанбина, смотрит впервые в его глаза и медленно двигается. Если бы не вся эта ситуация, если бы это случилось в любой другой момент времени, он бы переплел с ним пальцы, поцеловал бы шею и ключицы, прошептал бы что-нибудь нежное или горячее. Но Сынмин молчит, смотрит, и мерно двигается, уперев локти по обе стороны от Чанбина. Глаза Чанбина постепенно краснеют и наполняются влагой, он тяжело дышит, сглатывает, смотрит неотрывно на Сынмина, а потом всхлипывает, закрывает лицо руками и плачет. Сынмин замирает. Он правда не знает, как лучше поступить. Но Чанбин вдруг начинает плакать сильнее, закрывает глаза только одной ладонью, а второй рукой вцепляется Сынмину в плечо и тихо говорит: — Нет, нет, нет. Не уходи, прошу не уходи. — Ты хочешь, чтобы я продолжил? — Сынмин почти удивлен, он-то думал, что Чанбин плачет, потому что ему не нравится происходящее. Чанбин только кивает, а потом пытается уткнуться лицом в локоть. — Можно только, я перевернусь на живот? Пожалуйста, я не могу… Сынмину кажется, что он трещит по швам и рассыпается. Он делает глубокий вдох, поворачивает голову Чанбина к себе, наклоняется и целует его, одновременно начиная двигаться. На него обрушивается шквал собственных эмоций и чужая тактильность. Чанбин обвивает его голову руками, прижимая крепче и углубляя поцелуй, его ноги скрещиваются на спине у Сынмина и тянут ближе, он весь прижимается и потирается об Сынмина, будто выпрашивая ласку. — Я же ведь этого, блять, все это время и хотел, — хрипит, оторвавшись на секунду от чужих губ, Сынмин, — какой же ты пабо, Чанбин. Он ложится на Чанбина, оплетает Чанбина собой, двигается глубоко внутри и громко стонет. Ему жарко тесно и очень горячо. Сынмин просовывает руку между их тел и, не разрывая поцелуй и не переставая толкаться, начинает медленно ласкать Чанбина. Губы Чанбина соскальзывают с его и добираются до шеи, оставляя влажные следы, а потом в кожу Сынмина вонзаются зубы. Сынмин вскрикивает, загоняет член до упора и кончает внутрь уже второй раз за этот день. — Не выходи, — тихо просит Чанбин, и Сынмин понятливо кивает, продолжая неспешно раскачиваться и дрочить Чанбину. Он опускает взгляд вниз и впервые видит, как из члена Чанбина брызгает белесая струйка, как он напрягается, выгибается, а потом замирает, тяжело дыша. Сынмин пытается запомнить, как он смотрит на него своими глазами с длинными мокрыми ресницами, как медленно моргает, и облизывает губы. — Это было в последний раз? — обреченно спрашивает Чанбин. — Нет, если ты позволишь мне смотреть на тебя и не будешь сбегать, когда тебе вздумается. — Я не могу обещать. Сынмин щелкает зубами и смотрит гневно. — Серьезно? Не можешь смотреть мне в глаза, значит ищи кого-нибудь другого! Сынмин пытается встать, но вдруг Чанбин хватает его, переворачивает и с силой вжимает в кровать. — Не уходи, — снова просит он. — Это моя комната, куда я уйду на ночь глядя? — Ты понял, что я имею в виду. — Чанбин, я… — Сынмин сглатывает, делает пару вдохов и выдохов и через силу продолжает, — я влюбился в тебя. Не знаю, как так вышло с учетом того, как плохо ты ко мне относился в постели, но вот как есть. И я очень долго терпел и находил в себе силы жить в таком ритме, но, кажется, сегодня они закончились. Я понятия до сегодняшнего дня не имел, что ты испытываешь ко мне что-то кроме желания засунуть в меня член. Не перебивай, пожалуйста. Он беспокойно заглядывает Чанбину в глаза и качает головой. — Я знаю, что ты заботился обо мне, как только мы одевались и выходили из комнаты. Я знаю. Но я все равно полагал, что это не считается. Я был не прав, но и ты, согласись, тоже. И я больше так не хочу. Я хочу либо отношения, но по полной программе, либо мы прекращаем вообще все. Чанбин лежит на нем еще пару секунд, а потом кивает и скатывается в сторону. — Я не понял, что это значит, — вздыхая, тянет Сынмин. — Я постараюсь, — тихо отвечает Чанбин и отворачивается. — Почему тебе это так сложно дается? — Потому что я вдруг внезапно осознал, что мне нравится спать с парнем? Сынмин хмурится и молчит, не понимая. — Я имею в виду, что мне нравится, когда ты меня… — Это было всего несколько раз же. — Но я хотел всегда. — Ты серьезно?! Проблема в этом? — Нет, не только, но… не заставляй меня это говорить, Сынмин. — Да что с тобой, Чанбин? Я сосу твой член денно и нощно, это почти одно и то же. — Но не одно и то же. Я чувствую себя уязвимым. — Я же предлагал тебе поменяться? Было время, когда я так же, как и ты готовился, сам себя растягивал, но ты отказывался трахать меня как-либо еще кроме как в рот. Боже мой, что у тебя в голове творится? Иди сюда. Обнимать Чанбина хорошо, даже слишком. Сынмин путается в кудрявых мягких волосах и часто дышит, вдыхая запах Чанбина. Его не хочется отпускать. — Я не хочу тебя отпускать, — так и говорит Сынмин, — не хочу без тебя. Мне чертовски сложно с тобой, но я так не хочу это все заканчивать. Я хочу быть с тобой и радоваться каждому моменту. Я понял, что секс для тебя больная тема, но, пожалуйста, Чанбин, я так хочу тебя. Как угодно. Любого тебя. Сверху, снизу, сбоку. Я буду рад всему, что ты предложишь, только не возводи между нами препятствия, не мешай мне смотреть на тебя, наслаждаться тобой. Давай просто попытаемся быть нормальными? Пожалуйста. Чанбин тихо угукает и прижимается сильнее. Сынмин почти верит в него. Они впервые засыпают вместе, не таясь и не прикидываясь, обнимая друг друга, говоря ласковые слова. Надежда распирает Сынмина изнутри, и он чертовски хочет верить, что все у них получится.

***