obsession

"Самое скверное, что каждый, даже самый неплохой как будто человек, хотя бы однажды переходит по переброшенной доске провал садистического любопытства. Кто-то переходит, а кто-то и срывается."

В тот день, когда Сюн наконец решился вернуться в школу, он чувствовал сильную сонливость. Такахата стоял возле своего шкафчика, тщетно пытаясь отыскать нужные книги и тетради, в то время как его мысли бродили далеко за пределами реальности. Сюн только что получил письмо от Итики Акимоты — его лучшая подруга из старой школы. Она написала, как ужасно скучает и мечтает вновь увидеть его. Сюн был теперь далеко в другом городе, и не мог приехать к ней по крайне мере до начала каникул, хотя очень хотел. Не так давно их разговоры о свободе были полны юношеской мечтательности; она всегда стремилась стать героиней собственной истории, исследуя мир с открытым сердцем и с непременным желанием ловить каждый момент. "Разве это не замечательно?" — говорила она. Всегда с жаром описывала свои мечты, и Сюн не мог не улыбнуться, когда представлял себе её, путешествующей по разным, незнакомым странам, с ветром в волосах и бьющимся сердцем, полным надежд. — "Каждый день полон чего-то нового, где ты можешь позволить себе всё — деньги, свободу, новую жизнь." "Есть только одна проблема: когда-нибудь всё заканчивается" — слова Сюна, озаренные пессимизмом, разбили безоблачное настроение Итики; её лёгкий смех вдруг прервался, оставив только звенящую тишину. Сюн помнил, как она фыркнула в ответ, но в её глазах мелькнуло нечто такое, что насторожило его — беспокойство, возможно, даже страх. Теперь же, глядя на её письмо, Сюн ощущал лишь невыразимую пустоту. — Такахата-кун? — знакомый голос окликнул его, вернув в реальность. — Ты всё-таки пришел. Сюн обернулся, и в сердце его прокралась неожиданная, хоть и знакомая радость. Обычно появление Амаи Такеру внушало у большинства страх и ужас, но в случае с Сюном всё было иначе. Именно Амая стал тем единственным, кто относился к нему лучше всех в этой школе, тем, кого можно было смело назвать "другом" или, по меньшей мере, "товарищем". Амая, с короткими вьющимися тёмными волосами и сильными руками — свидетельствами его склонности к частым дракам — выглядел как обычно радостным. Он был странным, неординарным, и в этом была его притягательная энергия. — Вернулся, — произнёс Такахата, кивнув, его лицо немного потемнело от серьёзности. — Не хочу портить оценки. — Справедливо, — согласился Амая. — Не хватало тебе ещё из-за этих придурков бросать учёбу. Взгляд Амаи метнулся к книге, которую Сюн держал в руках. Первый урок должен быть литературой, роман, который он держал в руках, проходят все школьники - Kokoro ("Сердце"). — Нацумэ Сосэки? — произнёс Амая с ноткой пренебрежения. — Ненавижу его книги. Сюн не знал, что ответить. Неизвестно, что именно вызывало у Амаи такую неприязнь к литературе: возможно, это был банальный недостаток любви к чтению, а может быть, школьная программа казалась ему невыносимым бременем. — Мне понравилось, — произнёс Сюн, стараясь придать своему голосу уверенности. — Передаёт духовные дилеммы эпохи Мэйдзи. Амая фыркнул, будто это было нечто скучное и нелепое. — Не знаю, что оно там передаёт. Я даже не читал. Что и следовало ожидать. Сюн невольно усмехнулся про себя, осознавая, что разговор о литературе был неуместен в их общения. Но вот, к его удивлению, на лице Амаи расцвела улыбка. Улыбка эта была несвойственной для него: искренней, теплотой напоминала о уюте и близости. Амая прищурился, как будто пытался поймать и удержать в воздухе что-то невидимое и важное. Вдруг он протянул руку и длинными пальцами взъерошил уже и без того непослушные волосы Сюна, жест был столь естественным, словно они всегда делали это. Амая предложил Сюну встретиться после уроков и пригласил его в кафе, уверенно добавив, что такие места должны вызывать у Сюна особую симпатию. И Амая оказался прав. Когда за окном бушевал дождь или холодный ветер пронизывал до костей, Сюн шел к двери небольшого заведения, где звуки классической музыки наполняли пространство. Раньше с Итикой они часто ходили туда, обзаведясь книгой, уютно располагаясь на обветшалом диване, погружаясь в мир партий Шуберта. Музыка становилась безмолвным спутником, исчезая вокруг вместе с повседневными заботами. Поэтому Сюн, недолго думая, согласился на предложение Амаи. Хотя тот и не выглядел типичным любителем подобных остановок, сам жест — выбор места, которое явно понравится Сюну — согревал его душу. — Ну, тогда мне пора, — произнес Сюн, на самом деле он не хотел возвращаться в класс, где каждый день его окружали осуждающие взгляды. — Амая, это же твой последний год учебы? — Ага. — подтвердил Такеру. — И куда ты собираешься поступать потом? Амая задумался, на мгновение замерев в тишине, прежде чем произнести: — Никуда. Сюн был поражён. Амая, несмотря на свою тягу к дракам и сомнительное поведение, демонстрировал удивительную склонность к учебе. Он обладал многими качествами: силой, привлекательной внешностью, харизмой. У него было много сильных сторон, и Сюн думал, что такой человек обязательно должен стать успешным. — То есть как? Ты хочешь прожить жизнь в бездействие? Это на тебя не похоже. — Кто сказал, что я вообще хочу жить? *** Первое, что бросалось в глаза — взгляды одноклассников, как острые иглы направленные на него. Учитель, судорожно схватившись за мел, продолжал раздавать наставления Сюну Такахате, укоряя его за пропуски: «Скоро экзамен, — натянуто произносил он, — нужно усерднее учиться, особенно когда ты обладаешь таким большим потенциалом». Но речи преподавателя всего лишь проносились мимо ушей Сюна, он находился в огненном вихре своих собственных терзаний. Мысленно он был в другом месте. Взгляд Сюна невольно прилип к Аки, который вальяжно сидел на своем месте, словно ничего не произошло. Воспоминания нахлынули, как потоки холодной воды. Последний раз, когда Аки каким-то образом оказался в доме Сюна и перевернул все там, Такахата ясно запомнил слезы матери. Эти слезы были полны отчаяния, словно сжимали его сердце в черные тиски. Аки, как будто ни в чем не бывало, даже не смотрел в сторону Сюна теперь. А еще Сюн думал о словах Амаи. Несколько минут назад, когда они стояли у шкафчиков, договаривались о следующей встречи, Амая сказал, что не хочет жить. "Все такое скучное, Такахата-кун, этот мир не приносит никакой радости." Амая был с ним так откровенен, но Сюн, очевидно, не был готов к такому. Была ли скука достойной причины совершить самоубийство? Воспоминания о собственных днях, наполненных подавляющей серостью и бесконечным ожиданием перемен, накатывали волной. Ему тоже было тяжело. Он чувствовал себя так, словно в этом мире не осталось никакой искры кроме его собственного внутреннего опустошения. И всё-таки, его жизнь – скучная, а порой даже невыносимая, но Сюн никогда не задумывался о самоубийстве. "Ну вот, ещё одна неприятность, в которую ты оказался втянут", – сказал бы сейчас Итика, и в словах её была бы ирония, как всегда. "Теперь мечтаешь отговорить этого парня?" Мысли рассеялись, как дым, оставляя только горькое осознание: он не хотел, чтобы Амая умирал. Урок закончился, и Сюн медленно отложил в сторону исписанную тетрадь и ручку. На уроке литературы они обсуждали произведения Нацумэ Сосэки — печального романа, который с первых страниц обещал лишь угасание и безысходность. Мысль о том, что жизнь Амаи могла бы стать аналогом этого грустного нарратива, не оставляла его. Была ли судьба Амаи предопределена, как строчки на страницах книги? Умом Сюн отказывался принимать эту концепцию, не желая смириться с предначертанностью. Ведь если все предрешено, то какой вообще имеет смысл жизнь? Он задумался, конечно, в судьбе действительно нет ничего необратимого. Но тогда, что если бы он мог стать для Амаи Такеру тем, кто вернет ему веру в жизнь? Итика смогла бы. Она всегда считалась умелой в этих делах. Её доброта была как маяк для заблудших душ; она умела внушать надежду и пробуждать искру в потухших глазах. Её неисчерпаемая энергия дарила окружающим веру в то, что даже в самые темные времена можно найти причины для улыбки. Но он знал: он не Итика, у него не было её способностей. Если он не в силах был спасти себя, то каким образом мог бы он стать спасением для другого? В конечном итоге Сюн подошел к Аки в конце урока, когда большая часть одноклассников уже покинула кабинет. Внутри него царило сомнение: всё ли он делает правильно? Он знал, что уступает Аки не только в физической силе, но и в авторитете. Если же их разговором заинтересуются другие, Сюн неизбежно окажется в проигрыше. Несмотря на правду, никому нет дела до справедливости. — Это ты сделал? — его голос прозвучал холодно, как меткий выстрел. Аки поднял взгляд, будто бы ждал этого момента. — Ты не думаешь, что перешёл черту дозволенного? Не боишься, что я обращусь в полицию? В глазах Аки мелькнули нотки испуга нехарактерного для него. Обычно именно Аки был тем, кто издевался над Сюном, но сейчас в воздухе витало нечто иное: казалось, что именно Аки испуган. — Такахата-кун, — такое обращение звучит непривычно от этого человека. — я готов покрыть все твои убытки и принести извинения при всем классе. Пожалуйста, прости меня. В его голосе прозвучала беззащитность, и Сюн ощутил, как тень сомнения закралась в его мысли. Что если Амая запугал Аки? Однако эта мысль звучала странно и даже эгоистично. Зачем кому-то делать что-то подобное ради Сюна? — Почему ты так говоришь со мной? Сюн глубоко вздохнул, понимая, что попытка разобраться в этом всем может привести к буре, которую он предпочел бы избежать. Внутри него бурлил искренний интерес, но страх перед конфликтом был силен, а дружелюбие Аки в данный момент казалось настоящим подарком судьбы. Нет, страх не был той эмоцией, что подстегивала Такахату быть осторожным в общении с одноклассниками; это было скорее стремление остаться в пределах тихого спокойствия школьных будней. — Ладно, можешь не отвечать, — не удержался он, заметив задумчивость на лице Аки, и добавил с некоторой долей раздражения: — Мне не нужно ничего от тебя, просто отстань от меня. Сюн отошел к двери, но на мгновение остановился, оглядываясь назад. — И твои друзья пусть от меня отстанут тоже. Нет никакого удовольствия каждый божий день выслушивать их тупые фразы. — бросил он, обращаясь к Аки с холодным презрением, прежде чем окончательно покинуть кабинет. Сейчас он спускался по лестнице, углубляясь в свои мысли о том, что могло вызвать столь резкое изменение в поведении Аки. Мысль о возможной связи с Амаей проскользнула в его сознание, но она показалась ему странной и даже эгоистичной. Неужели просто вмешательство одного человека может изменить атмосферу в таком масштабе? После уроков им с Амаей предстояло встретиться в кафе, и именно эта мысль сглаживала его угнетенное настроение. Он не сразу заметил, как кто-то дружелюбно хлопнул его по плечу. — Испугался? — спросил Амая, его голос пробудил Сюна от размышлений. — Как твой день прошёл? Сюн хотел честно сказать, что как обычно хреново и скучно. Каждый день словно был сфабрикован из одних и тех же серых нитей, скучный и раздражающих. Но сегодняшний рутинный ритм лишь ненадолго был нарушен тем, что он решился покинуть пределы своего дома и отправиться в учебное заведение. И, что не могло не радовать, его никто не тревожил. — Нормально, — произнес он, сдерживая в голосе некий оттенок усталости. — Лучше, чем обычно, но все так же скучно. — Ты не представляешь, как я тебя понимаю. — произнес он с неожиданным энтузиазмом. Амая был тем человеком, которому, казалось, скучно было постоянно. «Избиение одноклассников — это отличное времяпровождение для поднятия духа», — утверждал он с невозмутимостью философа. Сюн часто недоумевал, насколько это сомнительное развлечение могло приносить радость, но признал, что Амая — его единственный друг в этом городе, и потому хранил молчаливую толерантность к его странным забавам. — Мы можем зайти ко мне домой? — предложил Амая, уловив выражение на лице Сюна. — Что за взгляд? Стесняешься? Сюну невольно захотелось рассмеяться, но в итоге он лишь сдержал этот порыв. Его лицо оставалось строго сосредоточенным. — Очень, — произнес он с иронией. — Твои родители не будут против? — Их нет дома, — коротко ответил Амая, и в его голосе зазвучали уверенные нотки свободы, как манящий свист ветра в тишине. Сюн взглянул на своего друга и почувствовал, как повисший в воздухе вопрос ускользает от него, заменяясь новым. Теперь Сюн стоял перед домом Амаи Такеру, прислонясь к холодной металлической перилам, которые обвивали покрытую ржавчиной лестницу. Небо затянуло мрачными тучами, предвещая дождь, а ветер подбрасывал в лицо холодные капли. Этот дом, выкрашенный в грязный белый цвет, выглядел обременённым потерей. Окна, как глаза, смотрели в никуда — мрачные, пустые, далёкие. Амая был для Сюна загадкой. Такахата насколько мог судить, знал о нем лишь смутные детали, которые казались значимыми, но на деле лишь обнажали пустоту в отношениях между ними. В каждом слове, каждом взгляде скрывалось множество неопределённостей, а настоящая суть оставалась вне его досягаемости. Он помнил, как неоднократно слышал о безразличии родителей Амаи. Когда его родителей вызывали в школу, они никогда не приходили. Амая жил, в общем-то, неплохо, но его дом поражал пустотой — непривычной тишиной, словно никаких родителей у него и вовсе не было. И оттого атмосфера была пронизана некой грустью, которая накрывала, как утренний туман. — У меня еще никто не был в гостях, — произнес Амая столь небрежно, что это звучало одновременно и откровенно, и скрытно. — Ты первый. На самом деле я не просто так позвал тебя сюда. Сюн, услышав эти слова, ощутил, как внутри него разгорелось странное чувство — быть первым, кто смог проникнуть в мир Амая, было одновременно и льстительно, и тревожно. Это подобие чести давало ему повод гордиться, и вместе с тем вызывало легкую настороженность. Такеру всегда держал людей на расстоянии, словно они были не достойны даже его внимания, всегда пренебрегал другими. — Не просто так? — переспросил Сюн. — Зачем? Амая усмехнулся, его улыбка показалась Сюну странной. — Хочу показать тебе кое-что увлекательное, — произнес он, и в его взгляде сквозила искра, обещающая нечто большее, чем простое развлечение. — Ты такой же, как и я, ты должен понять. Сюн на мгновение замер, не веря своим ушам. Ужели Амая видел в нём отражение себя? Силуэты, выброшенные на свет, резко обострили контраст: пусть их судьбы шли по разным рельсам, вначале их объединял только бунт против будничной реальности. В этом, возможно, и заключалось то, что связывало их, — жажда понимания, стремление сбежать от скуки и обрести откровение в тех мимолетных восприятиях, где можно было просто быть собой. Амая повел Сюна в одну из комнат, и с этого момента все вокруг словно окуталось туманом. Тени, танцующие на стенах, казались живыми, и каждая деталь воспринималась поверхностно, будто реальность смывалась, уходя в бескрайние дали. Внутри него зреет неподъемная тревога, но так и не находит выхода. Амая предложил ему что-то выпить — взгляд его был настойчивым и уверенным. Сюн обычно был осторожен в вопросах, связанных с доверием, но в этот момент и подумать не мог, что Амая может замышлять что-то плохое. До этого они долго обсуждали всякое: Сюн узнал подробности о прошлом Амаи. Оказалось, что он тоже переехал из другого города, а его родители часто находятся в разъездах, и поэтому он постоянно остается один. Такеру рассказал о том, что когда-то у него был друг, он был чем-то похож на Сюна, а еще он умер. Такахата так и не понял подробности смерти этого человека, но для себя отметил, что Амая похоже очень скучал по нему. И в тот миг, когда Сюн выпил содержимое стакана, ему показалось, что голова начинает кружиться. Образы расплывались, и вскоре перед его взором встала ужасная картина — мертвое тело. Оно лежало на полу с разрезанным животом. Амая, словно зная мысли Сюна, с удовольствием начал рассказывать о том, какое удовольствие можно получить от убийства, о разнообразии методов. — Под местным наркозом — продолжал Амая. — можно провести операцию так, чтобы она оставалась в сознании и видела, как из нее достают органы. И вот он в полушутливой манере предложил Сюну испытать все на себе. Но, заметив, что тот бледнеет от страха, Амая, похоже, смягчил тон. — Возможно, ты думаешь, что я псих, — произнес он, поднимая бровь с легким насмешливым оттенком. — Но ты не лучше. Ты такой же, просто не честен с самим собой. Ты, наверное, решишься обратиться в полицию, когда придешь в себя. Не думай, что ты сможешь меня перехитрить. Сюн снова начал терять сознание, и мир вокруг него расплывался в блеклых тенях. Внутренний хаос переполнял сознание, но вдруг он резко увидел в том безжизненном теле перед собой своего одноклассника Аки. Это прозрение словно вернуло его в реальность, шокирующее пробуждение. Амая, наблюдая за его реакцией, разразился смехом, который был не просто веселым, а зловещим. Слова Амая были полны иронии, а его голос казался обманчиво безмятежным, как нарастающий ураган. — О, ты наконец-то приходишь в себя! — произнес он. — Твой одноклассник еще жив. Хочешь убить его? В горле Сюна застряли слова, словно ком, сжимаясь все сильнее. Сейчас ему было страшно совсем не из-за Аки. Почему-то ему даже было отчасти плевать, он просто хотел спастись сам вот и всё. А еще корил себя за то, что позволил себе довериться кому-то. — Ты всегда такой умный, Такахата-кун, — продолжал Амая, наслаждаясь своим триумфом. Запах крови и разложения наполнил воздух, создавая душный кокон, в котором Сюн едва мог дышать. — Ты всегда был таким умным: в учебе и вообще везде. Но всегда доверял мне… Я так обожаю это в тебе. Сюн ощущал, как холодные губы Амаи Такеру касаются его кожи, и это прикосновение, странное и противоестественное, пропитывало каждый уголок его сознания. Наркотик, который Амая ему подмешал, замедлял пульс, и ему, казалось, к сожалению не дано было потерять сознание до конца. Вместо этого он оставался здесь, в этой комнате — в трепете, переходящем в ужас. Губы Амаи были удивительно мягкими и нежными, что контрастировало с его жестоким характером. Запах гнили, резкий и навязчивый, снова и снова становился все более мерзким. Сюн напряг мышцы, с каждым разом сильнее стараясь оттолкнуть Амаю, отмечая, как его усилия кажутся мизерными, почти неощутимыми. Но у Сюна не было на это времени — страх сжимал его сердце в ледяных объятиях, когда он осознал, что на самом деле происходит. Мертвое тело его одноклассника, и тот, кто убил, сейчас наклонялся к Сюну, намереваясь стянуть с него одежду. Каждый его манёвр вызывал волны паники, и по мере приближения, Сюн погружался в мрак своих тревог. Как же так вышло? Мысли текли в хаосе, и он отчаянно хотел вернуть время назад — в мир, где обманчиво думал, что Амая его единственный друг и ему можно довериться. Истинный Амая, как острое лезвие, был слишком опасен, чтобы его знать. Перед глазами то и дело мелькала картина мира, лишённого цвета и смысла. Сюну казалось, что оставить этот мир было бы легче, чем продолжать чувствовать всё это. Боль, пронизывающая его с ног до головы, оставляла только горечь и пустоту. Собрав последние силы, он протянул дрожащую руку к ножу, который лежал на полу возле них. Сердце колотилось в груди, и разум предлагал лишь тупую простоту: ударить — неважно, в кого. Сюн находился в таком запутанном состоянии, что не мог рассуждать о возможных последствиях, даже о собственном выборе. Амая внимательно следил за каждым движением Сюна, его глаза не отрывались от него, но он не вмешивался. И только когда острие ножа Сюн направил в свою сторону, Амая, казалось, пришёл в себя, крепко сжав руки Такахаты в своих, вырывая лезвие из его хватки. — Ты себя убить вздумал? — произнёс Такеру удивленно. — Почему не меня? Ты придурок или что, Такахата-кун? Внутри Амаи мелькнула мысль о том, как бесполезно сейчас говорить с Сюном. Он был под действием сильного наркотика, истощённый и истерзанный, его сознание всё больше уходило в небытие, оставляя за собой лишь пустоту. Амая понимал и другое: шок, охвативший Сюна, тоже мешал мыслить здраво. — Я соврал тебе о своих родителях, — внезапно произнес Амая, отстраняясь от Сюна. — На самом деле они не в разъезде. Они просто бухают, и я не живу с ними. Но про своего друга, который умер, я говорил честно. Когда-то мы с ним планировали уехать, сбежать от всего, но как видишь, не вышло. Быть может, ты тоже хочешь сбежать? Первое желание Сюна — вернуть время назад и игнорировать Амаю Такеру, словно он — всего лишь наваждение и нечто незначительное, никогда не знакомиться с ним. Но эта жестокая реальность была непреклонна, и ни одно мгновение не поддавалось исправлению. Воспоминания о прошлом вновь охватили его. Грустные, пустые дни подарили ему лишь мрачную тень — и лишь сегодня, впервые за долгое время, он почувствовал что-то, даже если это «что-то» было чем-то страшным и мерзким. Он впал в ступор. Если он думает о чем-то таком, то это безусловно делает из него такого же больного, как Амая Такеру. И самое ужасное, что после всего этого в голове Сюна вспыхнула мысль — а не стоит ли действительно согласиться? — Ну ты хотя бы кивни мне, — произнес Амая, и в его голосе прозвучала некая обида. — Неужели я переборщил с дозой? Эй-эй, Такахата-кун? Боюсь, тебе сегодня придётся переночевать у меня. Последнее, что помнил Сюн, – это то, как мерзкий запах гнили и крови, словно навязчивый призрак, наконец отступил, уступив место глухому молчанию. Он осознал, что находится на мягкой кровати, а не на холодном, жестком полу. Мысли путались, и он безуспешно пытался вспомнить, когда именно все это началось и как он оказался здесь. Надо сбежать, думал он. Этот императив настойчиво повторялся в его сознании, но с ужасом он осознал, что даже поднять руку он не в силах. По ту сторону звучала мысль, что он сам подписал себе смертельный приговор в тот миг, когда встретил Амаю.