Он не был сыном

Белый свет лился сквозь светлые шторы, но не освещал и трети мрачных блэковских комнат. Площадь Гриммо будто застыла во времени и следы проклятий столетней давности все также скрывались в трещинках деревянного пола. Среди желтоватых картин и лакированной мебели Сириус смотрелся на редкость уместно. Гарри лишь понаслышке знал о том парне, что надевал кожаную куртку и гонял на байке по маггловскому Лондону. Тот Сириус, что вернулся из Азкабана, выглядел так, как хотела бы Вальпурга — чистокровным волшебником. Он носил бархатный костюм по фигуре, скроенный так, будто в портном еще жила память о славном правлении королевы Виктории. От жилетки к карману костюма-тройки тянулась цепочка карманных часов. Она отвисала вниз и переливалась, когда Сириус в природном любопытстве заглядывал Гарри через плечо. Винно-красный бархат так приятно ласкал кожу, что он искать поводы лишний раз коснуться крестного. Сидя рядом, Гарри часто засматривался на волосы Сириуса — блестящие и жесткие, как шерсть черного ретривера. Они лежали ровными завитками, без намека на пушок, заставляя его стесняться гнезда на собственной голове. В растянутой футболке Дадли и полосатых штанах, чья резинка еле-еле цеплялась за тазовые косточки, Гарри чувствовал себя плешивым котенком. — Что? Лунатик нарисовал мне усы? — спросил Сириус, шутливо проводя рукой по лицу. Гарри вздрогнул. Поглощенный созерцанием, он потерял нить разговора. Судя по открытой странице альбома, речь снова шла о Джеймсе и Лили. На колдографии они стояли около трибуны, закутавшись в гриффиндорские шарфы. — Нет. Просто я вспомнил, что вы со Снейпом одногодки. Ты выглядишь гораздо лучше. — Это еще что. Представь, если бы мы на двенадцать лет поменялись местами, — шутку омрачили погрустневшие глаза. Азкабан высасывал из людей радость не хуже дементоров. — Ты был бы замечательным учителем, — искренне отозвался Гарри, положив руку на бархатное колено Сириуса. — А Нюниус бы здорово смотрелся в робе с оловянной миской, — добавил Сириус и спешно продолжил рассказ. — Кхм, в общем, потом пошел дождь, но мы все равно разожгли костер. Прямо в палатке. Не представляешь, как верещал Ремус… Гарри придвинулся ближе, впиваясь в колдографию невидящим взором. Пыль летала в воздухе, оседая на только что отмытые стеллажи.

***

Несмотря на длинные волосы, в Сириусе не было ни капли женственности. Квадратный, почти что грубо вытесанный, лоб смягчали только спадающие на него кудри и мягкий овал лица. Хотя челюсть крестного не заострилась с возрастом, скулы слегка ввалились после дюжины лет голода и горя. Тонкие губы приоткрылись. Он не захрапел, потому что спал без подушки и голова завалилась вправо. Короткие реснички потрагивали, но вряд ли ему снился кошмар. — Сириус, — тихо позвал Гарри. — Сириус. Он потряс крестного за плечо. Гарри опасался, что бывший заключенный подскочит, но Сириус разомкнул веки медленно и устало, будто ничто более уже не могло его испугать. Он обвел глазами объятую темнотой спальню и вопросительно приподнял бровь. — Кажется, Волан-де-Морт злится. Я ничего не вижу, но чувствую, что он кричал на Пожирателей. Это как ком в горле, — пожавался Гарри, держась за шею. — Я могу тебе помочь? — спросил Сириус так хрипло, что половина фразы угадывалась лишь по движению губ. — Можно остаться? Гарри никогда не искал утешения в чужой постели — в те годы, когда детям свойственно забираться к матери под одеяло, он не имел ничего, кроме простынки и закрытой двери. Сириус знал это, но все равно кивнул и тут же закрыл глаза обратно, позволяя устраиваться, как угодно крестнику. Гарри лег на противоположный край кровати только для того, чтобы продвинуться ближе, как только дыхание Сириуса станет ровнее. Гарри спал в пижаме, а он — в одних штанах. Его голый живот был теплым. Вздымался прямо под солнечным сплетением, куда Гарри положил руку. Как только он уперся лбом в чужое плечо, образ Волан-де-Морта растворился, как тень в вечернем сумраке.

***

Некоторые книги в фамильной библиотеке Блэков хранили столь черные проклятья, что стучали по стенкам шкафа, жаждущие то ли спрыгнуть, то вытолкнуть с полки соседей. Обернутые натуральной — и неизвестно, чьей именно, — кожей обложки скрипели, а на срезе бисером проступали крохотные капли чернил. — Жуткое местечко, конечно, — почесал затылок Сириус, когда очередной томик моргнул пуговичными глазами. — Но я рад, что показал его кому-то. Последним, кто заходил сюда, была моя мать. Может, ты найдешь среди этой дряни что-то полезное. Или… Я что-то не то сказал? Гарри отвернулся, злясь, что недостаточно контролировал лицо. Сириус не заслужил, чтобы ему отвечали с кислой физиономией. Однако притворяться было поздно, так что Гарри честно ответил: — Мне не нравится, когда ты говоришь обо мне, как о своем наследнике. — Почему? Если ты думаешь, что я пытаюсь заменить Джеймса… — Там нечего заменять, — повысил голос Гарри, глядя в противоложную сторону, где бежали по стенам строки старинных рун. — Я вырос без родителей, но я вырос. — Я был слишком навязчивым? — Нет! — Гарри резко развернулся и схватил его за рукав. — Я не сказал, что не нуждаюсь в тебе. Но ты не умеешь быть отцом, а я никогда не был сыном. Понимаешь? Сириус неуверенно кивнул. Его плечи опустились, как у ребенка, но печаль рисовала ему морщины и тени под глазами. — Сириус, — ласково позвал Гарри и рискнул прислониться своим лбом к его, как иногда делал Ремус. — Я не хочу быть обузой. Ты изменил мою жизнь, я счастлив быть рядом, но я думаю, что мы можем заботиться друг о друге... на равных. Как... друзья? Он запнулся на последних словах, но Сириус не обратил внимания и сгреб его в некрепкие объятья. Такие, какие свойственны людям, видящим друг друга постоянно, но все равно нуждающимся в ласке. — Надеюсь, я понял. От Сириуса пахло старыми шкафами Площади Гриммо и по-девчачьим душистым мылом. Книги ерзали и терлись металлическими уголками обложкек с таким звуком, будто скрипели зубами.

***

Сириус не решался выгнать его из своей кровати, но у него бы и не вышло, даже если бы он захотел. Гарри привык к плотному постельному белью, низкому пологу и приоткрытой форточке. После Азкабана Сириус мог спать только в холоде и сырости, так что в комнате всегда витал уличный воздух. Гарри пользовался одеялом единолично, оборачиваясь им в два раза. Иногда Сириус поскуливал во сне. Эти звуки, которые невозможно было представить выходящими из человеческого горла, звучали столько жалобно, что Гарри клал голову ему на грудь и тихонько заводил любой мотив — от «Биттлз» до ежегодного гимна Распределяющей шляпы. Сириус успокаивался, хотя и не сразу. Бывало, что пение не помогало, и тогда Гарри легко касался его груди губами, поднимаясь от нее к шее, потом — к лицу. Он скользил по лбу, щекам, подбородку и трепещущим векам, но не опускался до губ, пока дыхание Сириуса не сбивалось. — Гарри, — обычно шептал он в полусне, и в этом слове не было вопроса. Сириус клал руку ему на спину, сгребая ткань пижамной рубашки в кулак. Он будто хотел отстранить Гарри от себя, но не решался. Вместо этого Сириус придавливал его теснее, позволяя растянуться поверх собственного тела. Их шепот смущал темноту, заставляя расступаться до тех пор, пока они не начинали видеть друг друга. Гарри ощущал чужой пульс обеими руками, и ему казалось, что тот же ритм звучит в собственных ушах. Даже проскальзывая в сознание Волан-де-Морта, он не чувствовал себя столь глубоко растворенным в другом человеке. Между ними исчезали сомнения, недосказанности и сантиметры. Каждая из таких ночей напоминала Гарри, что он родился не зря. Хотя при гостях Сириус смотрел сквозь него и прятал глаза, будто провинившийся школьник, Гарри садился как можно ближе. Подозрения, которые грозились перерости в прямые обвинения, были все равно что спичка в объятом пожаром лесу. И хотя скулеж Сириуса со временем стал напоминать всхлипы, он прижимал Гарри только сильнее. Так крепко хватаются не утопающие, а те, кто висят над краем пропасти. Гарри нравилось удерживать его, даже если он знал, что сам подвел крестного к краю. В его душе царило абсолютное умиротворение.