Печенье с предсказанием

I. Гость

Виски пульсируют с частотой секундной стрелки, отсчитывающей оставшееся время. Порой Виктору кажется, что время ускоряется с каждым днем в насмешку. В насмешку его разлагающимся суставам, в насмешку с трудом дышащим легким. Страх не успеть сделать важное для научного сообщества открытие, его и только его, заставляет все больше пренебрегать сном, зато с нечеловеческим аппетитом поглощать все новые и новые знания. Хеймердингер, еще будучи его наставником, неоднократно напоминал, что главное — не конечная цель, а само путешествие. Но не лицемерие ли слушать о прелестях путешествия к знанию от йордла, которому больше трех сотен лет, когда сам Виктор едва протянул три десятка. Но знания не единственный голод, все еще довлеющий над его телом. Желудок сводит острой голодной болью, и Виктор сдается потребностям, выключает паяльник, спускает защитные очки — они виснут на шее, жестким креплением давя на выступающие позвонки. В воздух витает ворох технической стружки, пыли и дыма. В окна едва пробивается уличный искусственный свет, падающий на тарелку с печеньем. Которого здесь быть не должно. Виктор удивленно смотрит на сахарные печенья — такие он частенько покупал, проходя мимо торговых рядов, когда держал путь в академию. Но сегодня по злосчастному обстоятельству, когда вспомнил о старой традиции, продавец, разведя руками, заявил о краже. Почему именно печенье, в каждой четвертой сласти которой, если верить подсчетам, таилось предсказание, понадобилось воришке, не поддавалось логическому объяснению. Как и тому, почему оно оказалось здесь. Если только оно не лежало здесь уже несколько дней. Поначалу Виктор не придает значения находке, решив, что печенье принесла мисс Янг. Она часто напоминает о том, что ему не стоит забывать об обеде, сне и что рабочий день заканчивается не в двенадцать ночи, робко предполагая пройтись от академии вместе, раз они оба задержались. Но Виктор, слишком занятый завораживающим сиянием хэкстека, извилистыми чертежами, уравнениями, не помещающимися на доску, всегда бросает, что все в порядке, через полчаса, которые снова продлятся два часа, он уйдет сам. И если одни уравнения и не сходились в его вычислениях, то кое-что он вычислил точно: печенья появляются утром раз в несколько дней. Не систематически. И не по доброй воли мисс Янг. Кто-то приносит их ночью, и по мистическим стечением обстоятельств в эти же дни из его кабинета пропадают детали. По мелочи. Однажды, в начале обучения, на лекциях по мировой культуре, Виктор нашел занятную статью о маленьких пакостных духах — якобы маги превращали воров в призраков, обреченных вечно скитаться среди людей и способных унести за раз ничего тяжелее одного ламина. Виктор в духов не верил, какими бы реальными и опасными ни были маги, но с тех пор всегда, когда уходил за полночь из академии оставлял на пустой тарелке с крошками детали для того, что, судя по уже пропавшим механизмам, можно было бы назвать музыкальным центром. Чтобы на следующее утро на этом же месте найти новые печенья с предсказанием. «Не останавливайтесь на достигнутом, и удача обязательно улыбнется вам».

***

Как-то раз Виктор оставляет на столе недоделанным прототип для пневмопочты, который в будущем они с Джейсом собирались скрестить с хэкстеком, чтобы мгновенно отправлять послания на другой конец света. На следующее утро механизм, полностью собранный и исправный, стоит рядом с тарелкой печенья. Виктор не беспокоится: воришка не унесет ничего по-настоящему ценного, ведь хэкстек надёжно спрятан в лаборатории. Быть может, ему и стоило установить ловушку для гостя, доложить миротворцам, чтобы стерегли кабинет лучше, но Виктор вспоминает себя: одиноким мальчишкой, не знавшим куда приложить свой талант, занятым поиском старого рабочего металлолома, и не обращает внимание на разноцветные следы, оставленные фломастерами под схемами в его заметках; на чужой вопрос к его вопросам, несвязанным с механикой — его крохотные предположения о природе смерти и возможности продления жизни с помощью хэкстека. Исцеления. «Смерть это полный отстой. Я видела». Все больше его тетрадь с заметками превращается в сущий хаос со схемами паровых двигателей, приписками и рисунками, как будто в его кабинете завелся не дух наказанного воришки, а непоседливый ребенок. На белой кружке красуются разноцветные рожицы, а сама тарелка окрашивается в розово-голубую полоску, — Виктор соскребает частички краски, чтобы проверить ту на токсичность, и размышляет, возможно, ли случиться еще одному чудо, в котором он порекомендует академии скрытое от глаз дарование, выманит его на свет и предложит открыть хоть одну книгу вместо своих бесполезных тетрадей. На еще пустых страницах поселяются злобные механические фигуры с огромными посохами, их сопровождают надписи «вот с такой тростью ты будешь крут». На одной из страниц он находит странное изображение. Две миниатюрные фигурки, в которой он признает себя — с жуткими черными кругами вокруг глаз, взлохмаченными волосами, с тростью, изрисованной какими-то загогулинами, а в другой судя по большим карикатурным очкам — мисс Янг. Вокруг их несуразных фигур изображены сердечки, и Виктор искренне не понимает, к чему все это и закрывает тетрадь. Чтобы вернуться в лабораторию в общество хэкстэка, заменившего ему судьбу, любовь и саму жизнь. С научной точки зрения, рассуждая рационально, Виктор лучше остальных понимает, как работают химические реакции, окситоцин, эндорфин, дофамин, заставляющие людей создавать пары, влюбляться, совокупляться, дабы продолжать род. Но к себе применить эту аксиому кажется невозможным. Неправильным. Непреодолимым. Он лишний знаменатель в этом окситоциновом уравнении, складывающим плоть и эмоции в физический контакт. Столь примитивный инстинкт, покрытый таким же слоем пыли, как огромные книжные стеллажи его кабинета. Никогда он не мог представить, чтобы кто-то пожелал коснуться его больного, увядающего, искалеченного тела: забраться под кожу, слиться в поцелуе, стать единым. Слишком жестоко обрекать кого-то на душевную боль от неминуемого расставания — смерти, — когда не просто чувствуешь, а знаешь, что время заряжает револьвер патронами и скоро выстрелит тебе в затылок. Если бы он только мог исцелиться, сделать себя таким же совершенным, сильным, как Джейс… Но пока ему просто некогда нуждаться в чем-то настолько рудиментарном как здоровый восьмичасовой сон, полноценный обед и объятия, когда есть четыре часа до рассвета и тёплый плед, принесенный мисс Янг, печенья на столе и редкие прикосновения, когда Джейс по-дружески хлопает его по плечу, подбадривая, или в порыве радости обнимает — стоит очередному эксперименту увенчаться успехом. Этого достаточно, чтобы чувствовать связь с физическим миром.

***

Иногда Виктору снятся сны — симулякры реальности, где его саднящие от частого кашля лёгкие заменены на металлические надежные механизмы, не тронутые ни болезнью, ни отравляющим воздухом Зауна. Нога его, сплав плоти и стали, служит полноценной опорой тела. А позвоночник, с каждым днем тянущий его с каждым днем все ближе и ближе к полу, заменяет экзоскелет, сквозь который вместо нервов проходят провода, блокирующие боль и тактильные ощущения. С каждым сном все больше его тело трансформируется в зарисовки из хаотичных чертежей. Но ликование торжества машины над плотью длится недолго. Совсем скоро и это тело ржавеет, каркас разваливается, и он, грудой бесполезных деталей, лежит рассыпанный по полу лаборатории. В ожидании, когда его сметут и отправят на Заунские заводы для переработки металлолома. Заметит ли кто-нибудь его исчезновение? Джейс, когда не обнаружит нужный гаечный ключ и попросит передать ему инструмент, но, обернувшись, встретится с пустотой? Хеймердингер, когда понадобится прочесть лекцию студентам вместо него? Но даже тогда, его, как неисправную деталь, заменят другим — ведь это неизбежно одинаково, как для людей, так и для машин. Незаменимых не существует. Придет еще одно дарование, начинающее свой путь с желания помочь людям, облегчить жизнь жителям Зауна, открыть невероятные возможности, прикоснуться к прогрессу, к прекрасному, великому… Но из великого его раздирает лишь кашель: легкие заполняет кислотой, не сделать ни вдоха, ни выдоха. Виктор грудой металлического хлама мечется в собственном сознании, пытаясь очнуться в чахлой плоти. Его трясет. Нет, кто-то тормошит его. Когда удается разлепить свинцовые веки, Виктор видит лишь нечеткие блики и размытые очертания: кто-то сидит верхом на нем, почти в интимной позе недоступной ни одной женщине или мужчине, и трясет его за плечи, отвешивая пощечины. «Эй, я же просто пошутить хотела, ты чего, очнись, чего удумал» — слова доносятся обрывками и проносятся как сильный ветер. Его переворачивают на бок, и наконец Виктор отхаркивает забившую горло кровь на пол. Сознание вновь ускользает, покрываясь чёрными пятнами, а когда он приходит в себя, на диване в своем кабинете, уснувший на работе, как это часто стало входить в привычку, рядом сидит врач, осматривающий его глазные яблоки медицинским фонариком. А там за светом — растерянный взбудораженный Джейс. Кто-то позвал на помощь, но никто не знает кто. Но это чудо, да, Виктор? Пожалуйста, тебе нужно больше думать о своем здоровье. Давай ты возьмешь несколько выходных? Виктор слушает, но не слышит — то ли раздосадованный, что жив, то ли испытывающий облегчение, что не умер. А Джейс все скользит по нему смущенным растерянным взглядом, а затем прикасается к своему подбородку и неловко говорит: — У тебя на лице что-то странное. И когда Виктор смотрит в зеркало, то помимо привычного — въевшегося вокруг карих глаз болезненного-лилового — видит в отражении нарисованные розовые рванные линии усов и бороды.

***

«Как думаешь лучше прожить короткую жизнь, но оставить чиртовски яркий след который не отмыть? Или жить вечно незаметно и приносить типа реальную пользу?» Очередное послание на оборванном клочке бумаге. Гость буквально перефразировал слова Хеймердингера на свой манер: «Ты делаешь это ради людей? Или ради собственного тщеславия?» Очередной риторический вопрос, заменяющий ответ на извечный вопрос, когда же они передадут хэкстек в руки обычных людей, чтобы облегчить их страдания. Споры с Джейсом о том, что на День Прогресса им жизненно необходимо презентовать новые разработки, которые помогут жителям не только Пилтовера, но главное — Зауна, ни к чему не проводят. Он пытается объяснить сглаженными аккуратными формулировками, что у него нет столько времени, чтобы ждать, как настаивает Хеймердингер. Но ничего не выходит. Ученый в его друге уходит за кулисы, на сцену выступает политик. Все больше Виктор чувствует, как отдаляется от того, кто заразил его непоколебимой верой в ясное будущее, переплетенное с тонкой магией. Но если раньше ему казалось, что они — планеты одной вселенной, то в последнее время все больше осознавал, что он, Виктор, — луна, когда Джейс — солнце. Джейс расцветает, пока Виктор чахнет. Джейс сияет, пока Виктор гаснет, как и подобает тени. В тот день, когда похищают хэкстек, он открывает тетрадь, исписанную больше рисунками и посланиями гостя, нежели его заметками, и находит самое длинное, изобилующее глупыми ошибками, трудно читаемое из-за спешки кошмарного почерка. «Тебе не нужно некого слушать умник ты можешь всего добиться сам. Нахрен партнерство, друзей, родствеников. Будешь полагатся на других проворонишь все веселье. Есть два близнеца один боится одиночества, а другой им наслаждается. Пошли всех к черту и дерзай». В конце письма пририсован ярко-розовый ухмыляющийся череп. Последнее предсказание, в День Прогресса, когда все пошло не так, он получил в единственном уже надломанном печенье с зачеркнутым старым текстом и написанным поверх новым. «Остерегайтесь импульсивных решений». «Ты никогда не умрешь».

II. Притча

— Тук-тук, я, конечно, не по записи, но вроде как и очереди не видно, да, хах? Еще до того, как звучит девичий голос, тянущий гласные, нарочито звучащий небрежно и весело, до того, как её пальцы — четыре из плоти, один металлический — стучат по мембране его фантасмагорического кокона, Виктор чувствует приближение хаоса. Девочка с двумя именами, с двумя личностями, с двумя историями, как клубок раскаленных искрящихся проводов, готовых из искры принести в мир пламя. — Чем я могу помочь тебе, Паудер? Джинкс вздрагивает. Хмурится. Её коротко передергивает, как от удара тока. Она прячет руки за спиной, металлическим пальцем давя на и так уже исцарапанную плоть, чтобы сохранять спокойствие — хотя её спокойствие далеко от того, каким его представляет Вестник. В её крови течёт шиммер, отчаяние и боль. Она на грани, на краю, готовая сорваться в бездну. И Виктору искренне жаль её, как очередную дочь Зауна. — Помочь громко сказано, — нервозно смеется она, взгляд её рассеяно скользит по зеленым лугам, по ярким цветам — краски, которыми она пыталась выкрасить все вокруг, но ей не удалось это сделать так ловко, как ему. — Я так полюбопытствовать. Эти твои блаженные зомби, почему они выглядят так, будто вместо завтрака, обеда и ужина пичкаются транквилизаторами? Виктор знает, что она присматривается. Принюхивается, как одичалый зверёк, которого принесли в уютный дом. Она видит изменения в Вандере и задается вопросом: «Возможно ли…». — Они избавились от источника своей боли и ступили на следующую ступень, — просто отвечает Виктор, ступая босыми ногами не землю — больше он не ощущает ни холода, ни тепла, но импульс земли, самой планеты, отдается приятной вибрацией по его телу. Даже хламиду он носит лишь за тем, чтобы не смущать ещё непросвещённых, неотринувших низменные инстинкты, привившие стыд и похоть. — Это как? — Я расскажу тебе притчу. — Только не это. — Её голос дрожит от смеха, она машет руками и отступает, но делает вид, что оступается о камушек и падает на траву, подпирая щеку кулаком. — Однажды двое монахов нашли удивительной красоты котёнка. Оба возжелали взять котёнка себе и между ними завязался долгий и безрезультатный спор. Они тянули котёнка друг на друга, причиняя ему боль, оскорбляли друг друга, один уверял другого, что ни тот, ни другой не сможет заботиться о котёнке должным образом. Они готовы были вступить в схватку. И тогда проходящий мимо мудрец услышал спор. Спросив, что происходит, услышав обе точки зрения, он попросил дать котёнка в его руки, а затем зарезал его. — Фига себе концовочка. — Джинкс смотрит в упор в небо, раздраженно, со скепсисом. — Тут кроется какая-то душераздирающая мораль? — Скажи, Паудер, не случалось ли так, что бы ты считала, что кто-то принадлежит только тебе, отчего страх потери застилал твои глаза и заглушал слух? Виктор присаживается на край фонтана, по-прежнему опираясь на посох и проводит тонкими нечеловеческими пальцами по месту рядом с собой, но Джинкс морщит нос и вместо того, чтобы сесть рядом, растягивается на траве, закладывая под голову руки. Между её губ ходит тонкая травинка, вокруг глаз — разводы хронических слез. В её крови течет не только лиловое, но и голубое пламя. Виктор продолжает голосом усталым и спокойным, как легкий ветер: — Желание владеть землями, вещами, властью, статусом, людьми, определяет в нас низшие формы жизни. Они мешают нам двигаться дальше. Наши эмоции — кандалы. Любовь, страсть, страх, гнев, ненависть, жажда мести, алчность — они проказа, Джинкс, и я удаляю их как хирург, даря покой разуму и телу. — Подожди-подожди, — она вынимает травинку как сигарету и хмурится на этот раз серьезно, — но если мы перестанем все это чувствовать, то что останется? — Счастье, — ровно отвечает Виктор. — Счастье? — Смешок звучит как зевок. — То есть ты хочешь сказать, что твои зомби-последователи типа счастливы? — Ты можешь испытать это сама. Виктор заслоняет собой невидимое солнце и протягивает руку. Джинкс щурится сильнее, как если бы он и был тем самым светом. — Я заберу твою боль. Ты забудешь каждую потерю, что высекла на твоей душе кровоточащие раны. — Но тогда получается, я забуду всех? — Резким выпадом она поднимается сама. — Стану ко всем равнодушна? Это… Это странно. Что тогда от меня останется? — Ты сама. Виктор протягивает руку ближе, ведет вдоль бледной испачканной землей щеки, но не прикасаясь. Джинкс косится на его лилово-синие пальцы и увеличивает дистанцию, широким шагом отступая в сторону. Она кружит рядом с ним, как вокруг занятного механизма, который до зубного скрежета хочется разобрать и собрать заново по своему усмотрению, сделав смертоносным, как она сама. Её нежелание позволить коснуться себя он уважает, Виктор и сам, когда имел плоть, тяжело переносил прикосновения — так же сильно, как втайне желал их. Амбивалентность свойственна людям, стесненным слишком широким для одного сердца спектром эмоций. Предпочитать оставаться в тени напарника, которому лучше даются громогласные речи, но при этом страстно желать бессмертия через свои научные открытия — мелочно и глупо, но как же по-человечески. — А тебе не кажется, умник, что, ну в твоем плане есть некоторые проблемы? — Она подхватывает косу и крутит ею, как лассо, которым готовиться поймать в петлю шею. Быть может, свою. — Всем тогда окончательно станет плевать друг на друга, не? — Это не так. Мы все друг другу братья и сестры, и теперь мы едины. Каждый может присоединиться к нашей пастве. Таким, — Виктор рукой обводит красочные пейзажи: луга, деревья, белые глиняные строения, и возносит руку к необъятному куполу, — может стать весь Заун. Таким, каким бы желал его видеть, твой отец. Кого бы ты не подразумевали под этим словом. Худые костлявые плечи вздрагивают. Джинкс отворачивается. — Но как же вы все тут будете продолжать род без любви и страсти? Не то чтобы меня волновали такие вопросы, — снова нарочито безразличное пожатие плечами и брезгливый тон, — кому вообще нужны отношения, ага. Но чисто гипотетически, ты собираешься выращивать будущих братьев и сестёр на деревьях, как свои фрукты? Плюс заняться нечем, скука смертная, ходишь туда-сюда, овощи выкапываешь, воздухом чистым дышишь. Что дальше-то? Когда смотришь на Джинкс, ей едва дашь больше шестнадцати — из-за угловатости, худобы и ребяческого поведения, но пережила она столько, сколько не пережить за сто лет ни одному пилоторовцу. Виктор видит в ней, ещё не прозревшей сестре, родную кровь: сплав шиммера и попавшего в плоть осколка хэкстека. Сколько блага она могла бы принести своим талантом и обретенной модификацией. — Созидать, — отвечает Виктор; на его вытянутую руку опускается птица, клювом касаясь кончиков пальцев. — Твой талант спасёт немало душ. — Мне не нужны твои пустые мистические предсказания. Виктор наклоняется, погружает пальцы в землю, срывает цветок насыщенного лилового цвета, забирает его корни и сминает, как глину. Джинкс упорно притворяется, что ей не интересно, лишь чуть подбирается, скептически сощурив глаза; на родственных бессонных следах вокруг глаз собираются ранние морщинки. Она выдерживает лишь минуту, а затем сдаётся, вытягивая ладонь, куда падает лиловое семя из длани Вестник. — Хм, — вместо вопроса «что это» протягивает Джинкс, закрывает один глаз, а вторым вблизи, как монокуляром, разглядывает дар. — Создай из него то, что принесет миру пользу. Не орудие насилия, а общее благо. — Что-то вроде чайника на солнечных батареях? — Ты гениальная изобретательница, лучший советчик — твоё воображение. — У меня нет материалов под рукой. — Небрежно Джинкс щёлкает семечком в воздух, легонько дует на него, но успевает поймать и пробует его твердость на зуб. — Как же тогда ты собрала влагомер для наших фермеров? — Все-то ты знаешь, — шипит Джинкс и прячет семя в кулаке. — Я знаю, что это не предел твоих возможностей. Я видел оружие, собранное твоими руками. Я ощутил природу его разрушения на себе. — Её лиловые глаза наполняются ужасом понимания, встречей создателя со своим созданием. — У всего есть обратная сторона. День не наступит без ночи. — Мы с тобой персонажи разных опер, умник. — Голос дочери Зауна тускнеет, любопытство с примесью азарта тает, уступая место апатии. — Я не смогла помочь никому. Даже себе. — Ты забыла, что значит покой. — Нельзя забыть то, чего не знал. Она надрывно смеётся и ветром кружит, как воришка вокруг упавшей золотой монеты. — Что это за сплав? Ты теперь весь та-а-акой? Тебе нужно есть, спать? Если в тебя выстрелить допустим сюда, — Джинкс складывает пальцы пистолетиком и указывает невидимым дулом точно в сердце, — ты умрёшь? Или внутри теперь тоже все такое странное и фиолетовое? А если в голову? Голова-то вроде как ещё мягонькая в отличие от остального. Она резко останавливается и стучит по его руке, этого мимолетного касания достаточно, чтобы Виктор увидел каждое искаженное болью и смертью лицо, жизнь отнятую прямо или косвенно этими маленькими хрупкими ладошками, бесконечную вереницу страданий с редкими моментами веселья, среди которых он видит свое изрисованное розовыми усами лицо. Джинкс испуганно отскакивает и дует на пальцы. — Ай, ты бьешься током, печенька с предсказанием! Сущность мисс Янг, плывущая рядом с ним за пределами человеческого восприятия, поражается увиденным сценам, и её мягкий голос восклицает «бедное дитя», а он, как часть единого целого, говорит с ней в унисон: — Как много бессмысленных смертей и насилия. Джинкс застывает. Оскаливается. Впервые смотрит ему прямо в глаза. Исподлобья. И цедит сквозь зубы: — А может, я мудрец, убивающий котёнка. Облака на её плечах и руках — символ свободы, безмятежности и спокойствия — отдаляются, и Виктор, отталкиваясь посохом от земли, бросает ей вслед: — Ты всегда желанная гостья в моем пристанище, Джинкс. Помни это.

III. Небытие

Взрыв — это хаос, разрушение, кайф, чистый экстаз. Порой Джинкс верит, что рождена была не человеком из плоти и крови, а тем самым пучком разрывающихся опилок, гвоздей и стекляшек в окружении всепоглощающего огня. Поэтому и умереть ей должно во взрыве. Как жизнь прожил, так и умер. Любишь других взрывать, люби и себя по частям соскребывать. Она уже пыталась, пока не помешал Экко. И она благодарна за возможность сделать впервые хоть что-то правильное, унеся при этом себя, как самое неправильное. Но смерть оказывается странной и непонятной. Когда Джинкс падала в бездну, в объятья синего пламени, когда тело охватило секундой агонией настолько стремительной, что не успеваешь осознать боль, она ожидала, что смерть будет выглядеть иначе. Как окончание песни. Как последствия взрыва, за которым бум — и все, ничего. Но точно не пустотой. Не чернотой, как сточные заунские канавы. По началу ей даже казалось, что она проснулась в тюремной камере, но затем, прислушавшись, осознала, что ничего не слышит: ни собственного дыхания, ни сердцебиения. Нет движения, нет боли. Только мысль как самосознание. — Пока ты мыслишь, ты существуешь, — молвит из пустоты голос. И Джинкс бы встрепенулась, вскочила, закружилась, будь ей это под силу. Но она — застывшая точка без начала и конца. А голос, этот бархатный, глубокий, спокойный как у занудливых проповедников голос, ей чертовски знаком. — Мы в аду, да? — нервно смеется Джинкс. Это единственное логическое объяснение тому, где могла оказаться такая убийца, как она, и такой псих, едва не устроивший апокалипсис во благое дело, как Виктор. — Никогда бы не подумал, что практический разум может верить в неподтвержденные категории, как ад и рай. — А нормально ответить не судьба, да? — Это не жизнь, но и не смерть в его чистом понимании. Можешь воспринимать его, как виток эволюции твоего разума. Заточение внутри твоего тела подошло к концу, твой разум свободен, но еще не осознал свои возможности. Как кокон гусеницы, ожидающей стадии бабочки. Ты помнишь последние мгновения смерти? — Ну меня разорвало на части. — Точнее. — Тебе описать, как мои кишки разлетались по стенам? — Куда именно ты упала? В бездну — место, где хранилась вся энергия хекстэк-врат. Вероятно, это должно было все объяснить. Но Джинкс плевать. Она мечется в собственной пустоте, лишенная оболочки, не понимая, как выразить гнев. — Это теперь навсегда? Впервые Джинкс охватывает ужас. Лишенная возможности двигаться, перемещаться, делать хоть что-то — она не так была далека от сути, закладываемой в Ад. — Все зависит от тебя и твоей точки зрения. Ничто никогда не длится вечно. Не только жизнь, но даже смерть — это шаг на пути к долгому путешествию. — Я не хочу никуда идти! Я хотела конца! Я хотела, чтобы все закончилось! Что, даже этого нет? — Джинкс едва не срывается на плач — удивительно, она, неспособная заплакать, ощущает слезы иначе, через собственный голос. — Проклятие! Тогда зачем все это? Почему молчишь? — Я полагал, излишняя эмоциональность признак того, что вопрос риторический. — Просто забери это. Как тогда. Забери мою волю. Воспоминания, эмоции, лица, голоса. Забери боль. Я хочу покоя. — Я не волен забирать насильно то, что является частью твоего опыта, даже если это сделает тебя счастливой. Ты станешь пустотой. Лишь тебе самой решать, что отпустить, а что забрать с собой в путешествие. Мгновение, когда щупальца ласково взяли её тело, разум, мысли, всю её под свою самозабвенную волю и опеку. Джинкс скучает по тому ощущению: единению с тысячью живых существ, которых она ощущала так же, как себя, но не болезненно, а будто все они были когда-то частью чего-то единого и масштабного, но разбросанные судьбой, взрывом жизни, оказались по разные баррикады, как тысячи, нет, миллионы незнакомцев. — Лжец! Ты говорил, что хочешь сделать нас совершенными! — Нет предела совершенству. Совершенство означает конец, коллапс, стагнацию, противореча законам эволюции и природы. — Просто исчезни! Оставь меня в покое! Уходи! Уходи! — ревет Джинкс и чувствует, как пустота впервые сотрясается, ощущаясь, как лист, трепещущий на ветру. Тьма обволакивает коконом бабочки. Тишина оглушает. Никогда прежде Джинкс не слышала такой тишины: Заун никогда не спал. Заун ревел в агонии, в дикой необузданной музыке, в коротких вскриках от ударов под дых, в долгих воплях от стремительного ножевого, в неискренних стонах из открытых нараспашку окон борделей, в голосах живущих, в голосах ушедших, в собственной голове, во взрывах, что не были способны перекрыть поток собственных мыслей. Но здесь, в небытие, в пустоте, Джинкс понимает, что означает тишина. И приходит в ужас, оттого что впервые по-настоящему, не так как было в логове до появления Иши, не так как было в бункере у Кейтлин, она остается одна. — Ты правда ушел? Тишина. Джинкс бестелесной сущностью сплетается змеей вокруг пустоты — пытается имитировать объятья, пытается согреть то, что больше не испытывает холода. Будь её воля она взорвала бы саму пустоту. Она бы раскрасила тьму кислотно розовой краской, нарисовав парочку обезьяньих черепов — о, это место определенно оживилось бы, перестав быть таким скучным. Таким жутким. Таким… — Нельзя уйти, если ты никогда не приходил, — отвечает голос Виктора. Джинкс расправляется, как бутон цветка, открываясь голосу. — Но где ты? — Я везде и нигде. Далеко, но близко. — Как же я ненавижу шарады, почему нельзя говорить как нормальный человек, — шипит Джинкс, а затем весело поправляет саму себя. — Ах да, ты ведь не совсем нормальный человек, да и не человек вовсе. Как тебя теперь называть? Жестяной бог? Бесплотный киборг? Мистер Зануда подойдет тебе все же больше. Она говорит, говорит, бесконечно говорит — только бы вновь не слышать тишины, тянущей когти к её рассудку, к её сущности. — Почему ты боишься тишины? — вопрошает мистера Зануда все тем же голосом — он как укол дока вспрыскивает противоестественное умиротворение, на него даже невозможно злиться. Он как теплый ветер. Как здоровый сон. Как объятья сестры. Как вишневый сок Вандера. Как улыбка Иши. — Потому что тогда у меня будет достаточно времени на сотни идей, как взорвать это место к чертям, чтобы выбраться наружу. — Наружу — какое интересное обозначение тому, где пребывала твоя физическая оболочка, — усмехается Виктор, и в этот раз в его голосе сквозит надменность. — Ты уверена, что хочешь разрушить это место? Твой дар мог бы принести благо. Джинкс отталкивается от пустоты и обнаруживает, что способна двигаться, пускай и не чувствует себя, как физическое тело. — Я не способна принести благо. Я — разрушение, я — хаос. — Ты знаешь как была создана Вселенная? Джинкс плывет к голосу и чтобы обнаружить его точное присутствие, почти искренне, ребячески просит: — Посвяти же меня, жестяной умник. Голос толкует о великом взрыве. Сложными заумными словами, имеющими эффект снотворного. Как из колоссального взрыва образовалось огромное пыльное облако, из которого под действием гравитационного коллапса постепенно формировались космические тела. А затем, через несколько миллиардов лет среди всего этого зародилась жизнь. В другой ситуации, в том мире, снаружи, Джинкс бы закатила глаза, смачно зевнула, а затем очень громко взывала, чтобы прервать череду всей той дребедени, как взрыв породил все сущее, что именно хаос запустил эволюционный толчок. И лишь потом пришел порядок. — С тех пор они идут рука об руку, хаос и порядок, иногда соприкасаясь на линиях пересечения и вновь разделяясь. Сущность Джинкс растерянно озирается во мгле. Она готова была поклясться, что голос исходил из этой точки. Но теперь он звучит совершенно из противоположного места. Это злит и раззадоривает на игру: она найдет его, чтобы- Отвесить оплеуху? Дать пощечину? Заставить заткнуться? Посмотреть в глаза к тому, кто умудрился сотворить такой кипиш, на который даже она не позарилась? Это-то он — воплощение порядка. — Это все сказки, ты как учёный должен понимать, что этому нет доказательств. — Я могу показать тебе. — На этот раз спокойный, глубокий, бархатный голос звучит вокруг эхом, пока не проникает в точку, где существует Джинкс. И тогда пустота озаряется вспышкой — ею самой, она разрастается со скоростью взрыва, пронзает светом тьму, раскрывается бутоном экзотического ослепляющего золотом цветка, разносится новорождённым криком и летит в бесконечность, заполняя ничто всем. Когда все стихает, Джинс продолжает плыть по небытию, окруженная звездами. — Я вижу свет, — шепчет она, боясь пошевелиться, боясь спугнуть мгновение, обернувшееся вечностью. — Свет всегда был с тобой, но ты отказывалась его видеть, — отвечает голос из глубин вселенной. И Джинкс, не выдержав, закрывает глаза, возвращая тьму.

***

— Ты можешь стать кем или чем угодно. Джинкс усмехается, плывет вдоль звезд, на спине или на животе — сложно сказать, где в бесконечности верх, а где низ. — Что, даже океаном? Она представляет, как закидывает за голову руки, а на коленку ногу, покачивая ею в такт неслышимой музыке. — Даже океаном, — молвит жестяной умник. — Кристально-голубым, как твои волосы. — Знаешь, я бы топила корабли бушующими волнами, — нервно смеется Джинкс, даже в небытие за ней сохранилась привычка прятать отчаянные слезы за неискренним смехом, — разрушая их прежде чем они достигнут других берегов. — Тогда стань небом, — совсем близком грохочет голос Виктора, и Джинкс от удивления переворачивается, сменяя одно звездное небо другим, — чтобы защищать птиц и людей от ветра. — Тогда, когда мне будет грустно, небеса будут плакать дождями, а когда обуревать гнев — с неба посыплются свирепые молнии. Джинкс сжимается, как тогда, когда она обнимала колени, пытаясь уменьшиться, стереть свое нелепое присутствие. И тогда она впервые чувствует прикосновение — оно ни теплое и ни холодное, оно просто есть, как есть голос. — Такова стихия, люди осознают риски, когда вверяют свои жизни в руки неба и морей. Таково мироздание хаоса. — А ты мог бы стать землёй? — шутит дрожащим голос Джинкс. — Зачем? — Чтобы я смогла коснуться тебя через свои слезы. Звезды отвечают тишиной.

***

— Они тоже здесь? — Кто? — Вандер, Иша, Силко — все, кого я так или иначе убила, — отвечает Джинкс, удивляясь, как ровно звучит голос. Смерть как будто перестала выглядеть чем-то зловещим. — Нет, они не такие как мы, они не нашей с тобой крови, их эволюция проходит иным путем. Снова туманный ответ без ответа. Она привыкла. — Я хотела остаться, — признается Джинкс, плавая меж звезд. Ей кажется, что она научилась различать очертания его сущности, почти сливающейся со светом. — Где? — Дома. То место. Ты сделал его прекрасным. Да, когда они вернулись домой, вместе с Вай и Ишей, чтобы исцелить отца, когда они спустились на самое дно, открывшееся неожиданным Эдемом, где пели птицы, росли экзотические фрукты, она хотела остаться там навсегда, позволив себе мечтать о семье, покое и счастье. Это были очень короткие и глупые мечты. Такие же короткие, как их разговор. Ей уверенной, что он ничего не знает, хотелось подразнить его, такого надменного и безмятежного со своими все прощающими речами, но слово за словом — когда он назвал её по-настоящему имени, когда дал ложную надежду, когда позволил осознать еще одно свое преступление, когда проявил к ней непозволительную жалость, — она испугалась тоже по-настоящему. — Почему ты приходила ко мне? И вот опять. Он разговаривает с ней, как будто не он слышит, видит и знает все на свете. И Джинкс вспыхивает: — Зачем задавать вопросы, ответы на которые и так знаешь? Ты тот, кто знает меня лучше меня самой. Потому что ты, черт возьми, везде. — Я хочу услышать тебя. Мурашки пробегают звездной пылью по её сущности. Джинкс не уютно, хочется вновь свернуться змеей, кусающей собственный хвост, чтобы спрятаться от всего мира. — От скуки, — цедит она не хотя. — Скука — лишь очередная форма одиночества, — очередной заумный ответ на простые истины. — Ну знаешь, есть два близнеца, один страдает от своего одиночества, а другой им наслаждается, — заносчиво замечает Джинкс, раздосадованная тем, что не может привычным жестом сдуть прядь, падающую на лицо. Тишина растягивается, как жевательная резинка от подошвы берцев. По ним, по их тяжести Джинкс, пожалуй, скучает больше всего. — Я могу вернуть тебя туда. Она даже не удивляется, когда он предлагает это. Только злостно усмехается. — Но это будет ложь. — Лучшая ложь облечена в правду. — Без моих родных это будут лишь красивые места и только. — Но они в твоём сердце, ты можешь встретить их в любой момент. Как красками, которыми они с Ишей изрисовывали улицы в светящийся неоном голубой, розовый, салатовый и сиреневый, в звездном вакууме вырисовывались очертания их крохотной комнатки, где они ютились всей семьей. Но в отличие от серых блеклых оттенков, сохранившихся отпечатком на сетчатке глаза, комната наполнялась красками и светом, какие она запомнила в свой последний день в родном гнезде, ставшим Эдемом. Вот к ней подбегает Иша, обнимает её за ноги, все еще не дотягиваясь до талии, и тянет за стол, где сидит Вай, эмоционально размахивающая руками и что-то увлечённо и громко рассказывающая Кейтлин. Эту пилторовскую занозу она тоже нарисовала, смирившись с ней, как с небольшим недоразумением. Вандер разливает по кружкам пиво, а Силко, смеясь шутке брата по оружию, несет стаканы на подносе к столу. В это время Майло и Клаггер шумят у патефона, выбирая, какую пластинку поставить, а Экко под шумок заправляет музыку сам. Есть еще двое. Они открывают двери и радостно объявляют, что вернулись. Мама и папа. Но их лица сворачиваются черно-белой воронкой — Джинкс не помнит их лиц. Паудер бы помнила. Тоска на мгновение сжимает сердце, но затем голова на секунду разрывается от острой боли, как будто кто-то запустил в неё ледяные длинные пальцы, пытаясь извлечь нечто очень ценное. И когда это что-то оказалось пойманным, воронки прекратили вращение, и лица родителей озарились улыбками. Слезы прозрачными дорожками бегут по щекам. И она — и Джинс, и Паудер — бежит, спотыкаясь, чтобы обнять маму и папу, о которых даже не смела вспоминать. Её легкие щекочет родной запах машинного масла — единственное, что она помнит о матери. Если задуматься, нечто подобное она ощущала, когда внезапно бой со зверем прервался и её разум, как за нить кукловода, поймал магический киборг с мозгами набекрень. Покой, умиротворение и счастье были опьяняюще соблазнительными, настолько, что в один момент, когда её разум вновь стал свободен для схватки, промелькнула крохотная мысль перед самой смертью: «Забери меня к себе обратно». Однажды она слышала на улицах Зауна от тощего, нищего проповедника, едва державшегося на ногах, что каждому воздается по вере. В её вере они сидят за столом, увлеченные разговорами в разнобой, шутками и периодическими тостами. И Джинкс не помнит, когда последний раз ощущала такого покоя. — Представляете, это довольно безумная история, умник вручил мне магическое семечко, чтобы я сотворила из него крутую штуку во благо общества. Какую-нибудь бесполезную белиберду типа механической чесалки для спины. Окей, подумала я, вызов принят. — Джинкс, несмотря на насмешливый тон, жмётся, испытывает острую нужду прикусить нижнюю губу, вечно покрытую незаживающей корочкой. — Так вот. Мы с Ишей как-то собирали семечки с этих странных подсолнухов от скуки. Я забила ими все карманы. А потом мы сидели на крыше, щелкали ими, занимались тем-сем, а потом… Потом я запоздало поняла, что одна семечка больно твердая, чуть зуб не сломала, но было уже поздно. — Драматичная пауза. Приступ нервного смеха. Руки заняты работой. — Да, я проглотила эту чертовщину, умора, правда? Когда в руках её оказывается печенье, и она разламывает его пополам, где внутри спрятана маленькая тонкая записка, Джинкс протягивает сладость через стол и спрашивает: — Вай, говорила, если проглотить семечко, в животе вырастит дерево, как думаешь, мои фрукты будут ядовитыми? Существо, сидящее за их столом, оборачивает голову: комнату озаряют две горящие звезды, заключенные в месте, где должны быть глаза. Джинкс смеется: — Блин, ты выглядишь стрёмно, жестяной умник, как будто я тебя по пьяни собрала на спор с Севикой. Она не видела его в этой форме. Даже мельком, слишком занятая в последние минуты жизни сражением. Но верит, что именно так он и выглядит в своем странном кибернетическим тощем теле переливающимся слегка сливовым оттенком шиммера. Виктор не принимает печенье из её рук, лишь крепче сжимает стальной посох и опирается на него, чтобы подняться — от привычек сложно избавиться, даже когда ты становишься сверх-сущностью. Джинкс ли не знать. — Яд в правильных дозах оборачивается лекарством, — отвечает Виктор, покидая её убежище. И Джинкс следует за ним. Он не спрашивает, почему она покидает остров, нарисованный общими усилиями хаоса и порядка — не нужно задавать вопросов, на которые и так знаешь ответы.

***

— Я готова двигаться дальше. Это не ложь. Голоса не тревожат. Все призраки остались дома. Живые заняты жизнью. Мертвые тем, что бы ни означали слова жестяного бога. Она достаточно отдохнула, дрейфуя по вечности. Виктор говорил, что у этого места нет времени, может пройти как сто минут, так и сто лет — все зависит от того, с какой точки зрения смотреть. Кибернетическое существо, сотворенное сталью, магией и мерцанием, больше не прячется за светом и не таится в тенях — он был прав, нужно было лишь захотеть увидеть, и теперь Джинкс уверена, что надетые очки показывают ясную картину. — Но прежде я хочу увидеть себя твоими глазами. Он касается стальным пальцем её лба — тем, что было когда-то её лбом. И все меняется местами: теперь не звезды освещают тьму, а тьма просачивается сквозь бесконечную россыпь звезд. И среди этой тьмы она сама — словно черное пламя с очертаниями фигуры угловатой девчонки, размытой фантомными развевающимися волосами. Глаза её вместо лилового Джинкс и голубого Паудер сверкают серебром, превосходящим свет всех звезд сразу. На её сущности звездами мерцают древние руны, розовые и голубые, образуясь в формы планет. Тьма, которую она видела все это время, — ею была она сама. Но местами поменялась не только точка зрения на мир, но и самоощущение: сущность тьмы чувствовала восхищение сущности света. А затем, стоило моргнуть, и все встало на свои места. — Спасибо, что скрасила моё одиночество. Мне будет не хватать наших разговоров, — говорит близнец-порядок. — Не правда, не будет, — звонко смеется хаос, но в смехе Джинкс не осталось ни злости, ни сарказма, ни яда. Она подходит ближе и наконец скользит по гладкому металлу, по которому течет вместо крови чистая энергия. — Ты забыл, существует два близнеца. Она доходит до острых краев лица — раздвоенных, будто плоть разрезали пополам и раскрыли, явив новую сущность. Но Джинкс по себе знает, что фасад — обманка, и, поддаваясь своей стихии, ломает жестяное лицо, разводя механическую плоть в стороны. За оболочкой — свет, который не способны вынести простые смертные. Такой беспощадными лучами слепит в знойные дни в полдень тех, кто живет в верхнем городе. Но блуждая во тьме, Джинкс привыкла к ярким звездам. И она тянется к свету так, как свет всегда тянулся к ней, чтобы хаос и порядок пересеклись на линии, слились в коротком поцелуе, сотворив в мгновении бесконечности новую вселенную, и вновь разошлись каждый своим путем. Виктор, окруженный вновь тишиной, разжимает стальную руку и находит в ней печенье. Не удивительно что тот, кто создал бомб-обезьянок; тот, кто так быстро взломал хекстек, не имея академического образования, научился создавать из пустоты вместо чего угодно — именно печенье. Он разламывает его пополам, достает крохотную записку и разворачивает. «Мы будем жить вечно».