Регенерация 2

Бинтик, которым Джон обмотал его руку, чтобы прижать небольшую салфетку к следу от шприца, завязан бантиком. — Издеваешься, — только это Лололошка и говорит, отмахиваясь от чужого смеха. — Как и полагается милашке. Не нравится? На рабочем столе Джона небольшой железный лоток, в который он отложил ножницы, использованный шприц и пустые ампулы. Он не дает вырваться руке Лололошки, которую удерживает за локоть. — Пусти, я проверить хочу. — Ну, проверяй, раз не доверяешь, — Джон отпускает его, закатывая глаза. — Как будто ты робот или другой механизм, требующий исправности, Лололошка. — Иногда кажется, что ты относишься ко мне именно так. — Он разминает плечи, убеждаясь, что суставы снова в норме. Ничего не осталось ни от боли, ни от беспомощного, ватного ощущения, на которое обрек его Джон, выломав ему руки в ванной. Лололошка снова двигает ими без труда. — Лишь иногда? В ответ на ухмылку Лололошка не улыбается. Джон тут же падает к нему на колени, едва не скидывая со стула их обоих, и закидывает руку ему за спину, придвигаясь ближе. — Я пошутил, красавица. Я пошутил. Не хмурь наше личико. — От пальца, игриво поддевшего его нос, Лололошка недовольно отворачивается, цокая. Но за поясницу притягивает Джона ближе, чтобы не грохнулся на пол. — Более того, этот укол даже не был обязательной мерой. Твоя Вспышка справилась почти без моего участия. Вакцина просто делает твой генетический код еще более подвижным. Хотя, казалось бы, куда больше. После того, как Джон вынес его из ванной комнаты, руки Лололошки были перебинтованы всего сутки. Он взялся за меч почти сразу. Не пострадали ни координация, ни точность, с которой он привык метиться в тренировочный манекен. Лишь дрогнула хватка, когда Джон возник рядом, упрашивая прийти к нему лабораторию. «Это исцеляющий укол, если переводить на твой наивный язык». «Звучит все равно ужасно». Руку Лололошки он берет снова, не спрашивая. Развязывает бинтик и убирает пропитанную спиртом салфетку. Кровь остановилась. — Во мне уже есть дырка от иглы, не нужно сверлить глазами вторую, — Лололошка говорит без веселья, но его предплечье не дергается. Он лишь сжимает ладонь в кулак, словно пытается ухватиться за что-то. — Для чего нужен был этот укол? — Об этом я говорил буквально только что, гений. Совсем меня слушать не хочешь? — Джон наказывает его легким щелбаном и усмешкой. — И видеть, наверное, тоже? — Не драматизируй. Я же... — пауза слишком долгая. По ошибке Лололошка старается заполнить ее более крепкой хваткой на теле Джона, а не словами, — ...пришел. — Не думаю, что у тебя был выбор. Ты не можешь во всем уповать на Вспышку, — Джон беззаботно пожимает плечами. — Вакцина разработана лично мной. Поэтому работает идеально. Ну, как и прочие вещи, созданные руками, которые выломали тебе конечности. Он наблюдает за головой, откинувшейся на высокую спинку стула, пронзительным взглядом и непонятным вздохом, который слетает с чужих губ вместе с именем Джона. Рука, закинутая на плечи Лололошки, сжимается. Джон наклоняется ближе, чтобы уткнуться носом в холодную щеку. — Говори, если хочешь что-то сказать, — он подает негромкий и непривычно спокойный голос, вибрацией отдающий Лололошке в линию челюсти. Тело, дрогнувшее в его объятии, Джон сжимает крепче. Но вместо ответа ему лишь небольно сжимают волосы на затылке. Не оттягивают, а толкают голову к шее, в кожу которой он впивается поцелуем. Размеренное дыхание подбадривает. Джон оставляет поцелуи в такт выдохам, которые вырываются из груди Лололошки, и прекращает только тогда, когда хватка на его волосах слабнет. — Ну, теперь... Расскажи, — Лололошка произносит после неловкого кашля, когда Джон, отстранившись, снова заглядывает ему в глаза. — Генетический код мироходца сам по себе пластичен. Легко изменяем. — Джон говорит отстраненно, убирая чужую прядь волос за ухо. Гладит по виску. — Просто вакцина на время делает его еще более... В общем, представь, что твой организм сам подстраивается под внешние раздражители. По-хорошему стоило вколоть в тебя шприц прежде, чем ломать твои ручки. Процесс был бы приятнее. — Не может такое быть приятным. — Лололошка вертит головой под тихий смешок. Игрушечно, как Джону кажется: кажется, напрашивается на глажку. Пальцами расчесывает спутанные волосы. — Фактически, боль не ушла бы полностью. Но тело адаптировалось бы под твои нужды. Как продолжает адаптироваться сейчас. Я не врал про исцеление. На чужих коленях он не вертится, не вжимается в тело, не пытается оседлать. Позволяет Лололошке самому держать его крепко, не разжимая руку, вцепившуюся в белый пиджак. Тот все равно хмурится. — С чего ты вообще взял, что это безопасно? — С того, что вколол себе эту субстанцию сам, прежде чем идти с ней к тебе. — Под удивленный взгляд он, балуясь, трясет рукой, в которую прежде был вколот шприц. — Не мутировал, вроде. Хочешь проверить? — И как давно? — последний вопрос Лололошка пропускает мимо ушей. — Она все еще действует, — Джон отвечает с легкой улыбкой. — Не знаю. Ударь меня, что ли, чтоб убедиться. — Я же испорчу «наше личико». — Не обязательно бить в лицо, Лололошка. Будь оригинальнее. Беззаботные рассуждения о ранах вынуждают положить прямую ладонь Джону на щеку, словно Лололошка действительно может в нее целиться. Но под пальцами, замершими намертво, выходит лишь неумелая ласка. Джон смеется. — Не получается? — Не хочется. — Такой же добряк, каким был. У тебя и без вакцины тело меняется по желанию. Бесхребетный. Последний смешок Джон выдавливает в ладонь, которую Лололошка смещает на его губы. Не похоже на попытку заткнуть, не выглядит как намордник: просто мягкая, излишне нежная хватка за подбородок, за который Лололошка наклоняет к себе его голову. Джон перестает улыбаться, когда видит закушенную губу. Словно слова, долго пережевывавшиеся в чужом рту, готовы выйти наружу. Он не хочет мешать. Лололошка моргает несколько раз, но светлый взгляд не меняется. Джон хочет описать его именно так: не холодный, не пустой, но недостаточный для того, чтобы быть цветом, а не оттенком. — За что ты так со мной? Печаль из чужого голоса хочется вытравить поцелуем. Но Джон лишь приближается к губам, едва их касается. Позволяет говорить дальше. Слова звучат едва внятно: Лололошка закрывает глаза. — Я тебе... разрешил, м-, — Джон забирает дрогнувший вздох, припадая к чужому рту. Съедает с губ подобие стона, чересчур тихого и затравленного. Чтобы Лололошка говорил дальше, Джон раздвигает его губы. Широко и влажно, так, чтобы на одну из секунд они случайно сомкнулись и всосали его язык. — Потому что я знаю, что ты тоже... — Тише, — шепот скользит Лололошке на щеку. Джон целует ее почти по-детски. — Бесхребетный — это тот, кто не имеет принципов. — Он снова вталкивает мягкий стон в губы Джона, но отстраняется сам. Невесомые касания остаются на прикрытых глазах: Лололошка осторожно целует опущенные веки. — Обидел тебя? Джон спрашивает негромко, не открывая глаз. Ровно и тихо. — Расстроился бы, если б обидел? — Я не расстроен. — Значит, я не обижен. Лололошка крепко вцепляется в талию под пиджаком, но Джон сам сдерживает свое тело, чтобы не дергалось, не пыталось вырваться. С ладонью, мягко положенной на чужое плечо, терпит кончик языка, коснувшийся самого уголка его закрытого глаза. Слюнявый след ведет вдоль, разлепляя веки, вторгается в щель между ними. Джон стонет случайно, болезненно; не сдерживаясь, извивается так, что язык Лололошки залезает ему прямо на глазное яблоко. — Л-ло-, — не в силах выговорить длинное имя, он бессмысленно открывает рот, выдыхая рвано, когда влажный язык точечными быстрыми движениями лижет его роговицу. Щекотно и щиплет; он дергается, как от удара током, но остается в крепко держащих его руках, никуда не деваясь с напряженных колен. Словно стараясь его успокоить, Лололошка лижет глаз Джона размашисто, обильно смазывая слюной, вталкивая ее под тонкие ткани века. — П-поглубже. — Больно будет. — Будет, но вакцина... Без глаза не останусь, — Джон издает подобие смешка искусанными губами. — Подсказать? — Ты мне мешаешь сосредоточиться. Под нижнее веко, проталкивая язык под глазное яблоко, Лололошка залезает самым кончиком, шершавым и юрким. Дергает Джона за пиджак, прерывая внезапное болезненное хныканье. Надрывное, похожее на просьбу остановиться. Лололошка не даст себя запутать; он проталкивает язык глубже, наполовину, скольжение упирается в глазные мышцы. Алые ветви сосудов беспорядочно покрывают белок, когда от давления глазное яблоко едва не выпячивается наружу. Непонятные звуки, похожие на скулеж, Лололошка доводит до предела, скользя в невыносимо узком пространстве между глазом и веком из стороны в сторону, смазывая его слюной настолько, что она, смешиваясь со слезами, скатывается с уголков к носу. Джон лишь высоким голосом всхлипывает чужое имя. Стонет болезненно и разочарованно, когда Лололошка выходит из-под его века, вытаскивает наружу язык, смазанный красной слюнкой. — Ты же скажешь, когда нужно остановиться? — Он спрашивает, большим пальцем вытирая капельки крови с истекающего слезами глаза. Джон молча кивает и случайно смыкает веки, пряча раскрасневшуюся роговицу. Дрожащие плечи и тихие всхлипы Лололошка сдерживает объятием за спину, рукой, гладящей Джона сквозь ткань рубашки. — В любой момент. Как только почувствуешь, что достаточно. — Ты не... Не... Не начинай... Ай, — губы Джона изгибаются в кривой и совсем невеселой усмешке, когда он рефлекторно прячет глаз под крепко прижатой к лицу ладонью. — Я ведь не ты, чтобы ломаться. — Убери руку. Лицо, казавшееся спокойным, искажается под потоком слез ровно в момент, когда Джон, медля, отнимает ладонь. Плачет беззвучно, но трясется, словно от сильных, нестерпимых рыданий. На мягкий вопрос Лололошки: — Больно? Он много и часто кивает, но старается приоткрыть замученный глаз, с каждым морганием кровоточащий больше. На пальцы, прижатые к болезненно чувствительному яблоку, он реагирует слабым криком. Затыкается тут же, сжимая губы. — Повторяю. Что-то не так — говоришь немедленно. — Он... Восстановится... Естественной регенерацией... — Джон с трудом извлекает каждое слово из горла. Не кричит, а странно, гортанно рыдает, когда два согнутых пальца лезут в него, чтобы смять и выдавить глаз. — Ло... Пальцы Лололошки толкаются в пространстве глазницы, размешивая красно-белую жижу. — Откуда такая покладистость?.. — Лололошка лишь тихо бормочет под нос, чувствуя, как сбивается его дыхание, когда в остатки глаза Джона он проталкивает пальцы до самых костяшек, во что-то вязкое и желейное, теплое, пахнущее кровью. — А у тебя откуда? — после кривой усмешки Джон немедленно заходится болезненным хныканьем, чувствуя, как подушечки пальцев задевают внутри глазные нервы. — Нхм, Лололошка... То, что капает Джону на щеку, он тут же прикрывает ладонью, когда Лололошка достает из него испачканные пальцы. Дыра глазницы спрятана за его рукой. Он горько всхлипывает, когда внезапным толчком его скидывают с колен вниз, заставляют усесться на пол и посмотреть вверх. В ответ на лязг пряжки ремня он начинает дышать быстрее и глубже, быстро моргает здоровым глазом, будто пытается его закрыть. Но удар истекающей смазкой головки по веку заставляет тело испуганно вздрогнуть. — Открывай. — Не дожидаясь ответа, Лололошка направляет член между слипшихся век. Конец головки плотно вдавливается в роговицу, пачкая ее выделениями. Когда подвывающий Джон старается сомкнуть глаз рефлекторно, смазка, стекшая с члена, забивается под его веко. Но шипение и скулеж длятся не дольше минуты, которую Лололошка трется об его глаз, постанывая от касания уздечки к воспаленному яблоку. Глубокого вздоха достаточно, чтобы рваное дыхание вернулось в норму. Вбирая воздух в легкие через рот, Джон больше похож на обезвоженную собаку. Он отнимает ладонь от пустой глазницы, запачканной остатками выдавленного яблока. — ...Все хорошо, Джон? Мило хныкая, Джон вцепляется пальцами куда-то в чужую ляжку, послушно выпрямляясь на коленях и притягиваясь ближе. Его тело дергается лишь тогда, когда Лололошка направляет свой член ко входу его пустой глазницы. Стоящий по струнке Джон остается на месте. И вопль, готовый сорваться с его губ, тонет в чересчур громком, страдальческом стоне, когда влажная головка с трудом проталкивается между непроизвольно сжавшихся век. Лололошка загоняет член в лопнувший глаз Джона поглубже. — Нхм, х-хорошо, — Джон выдает сквозь тихие рыдания, чувствуя, как член проникает в пространство его глазницы, проталкиваясь в остатки глаза, размазывающиеся вдоль ствола. — У-у тебя горячий член... — Приятно? — от своего же вопроса Лололошка дергается сам, сжимая волосы на макушке у Джона и плотнее насаживая на себя его голову, игнорируя высокие крики. Раздраженные ткани глаза туго обхватывают его член, заставляя тихо проскулить под нос. Он делает несколько случайных фрикций, проникающих глубже в Джона; трясется, когда чувствительная головка глубоко погружается в мягкие кровавые ткани. Джон лепечет в ответ что-то невнятное, хватаясь за ногу Лололошки в прилипчивом нуждающемся жесте, пока его голову с силой водят из стороны в сторону, заставляя скользить глазом по напряженному, твердому члену. — Джон, хороший, ответь, — Лололошка скулит умоляюще, переходя на томные, глубокие толчки. С каждым хлюпающим звуком глазница Джона кровоточит больше, пока он, сдерживая вопли, давится короткими криками и замученными стонами. Сглатывая ком в горле, он поднимает здоровый и липкий глаз на Лололошку. Блеск в расширенном зрачке пропадает после пары морганий и возвращается снова, с новой порцией слез. — Приятно... — он выдавливает с трудом, стараясь не заикаться от дрожащего голоса. — Такой послушный. Лололошка не замечает тихих слов, которые произносит сам; не замечает, как ускоряется его темп, с каждым движением проталкивающий член в узкую глазницу до самого основания. Каждый всхлип Джона, выдавленный сквозь слезы, крики и боль отдает в уши разнеженной сладостью. Крепче сжав его вспотевшие волосы, Лололошка до конца вгоняет себя внутрь глаза, в тепло лопнувших тканей яблока и сверхчувствительных нервов, заставляющих Джона вопить громче и цепляться за чужие ноги отчаяннее. — Я кончу внутрь, если ты продолжишь так мило... — он не успевает договорить, когда опускает взгляд, натыкаясь на Джона с его членом в глазнице. Другой глаз, здоровый, впивается в Лололошку с открытой, мучительной нуждой. Задавив болезненный крик, Джон стонет тонким дрожащим голосом. Скулеж набирает темп, когда Лололошка, ухватив чужую голову руками, начинает без остановки двигать ей на своем члене, растрахивая глазницу. Лопнувший глаз внутри влажный и теплый, смешивается со смазкой, заставляет скользить быстро и до неправильного приятно. В голову Джона, крепко прижатую к паху, Лололошка кончает с негромким, но сладким стоном. В остатках глаза, смешавшихся с теплой спермой, его член пульсирует еще несколько секунд. Под тяжелые вздохи Джона Лололошка вытаскивает его медленно, оставляя края глазницы перепачканными в крови и семени. — Джон, — Лололошка подает слабый голос, глядя вниз на дрожащее, измученное тело. — Джон, любимый, подними голову. Рыдания, сдерживавшиеся прежде, вдруг вырываются наружу. Испачканный кровью, спермой и слезами Джон слепо тянется к ногам Лололошки, вцепляется в них жадным, отчаянным объятием. Ревет, не в силах отнять голову от чужих коленей. Он пытается что-то сказать, но дрожащие губы способны только на жалкий лепет. Лололошка нежно гладит его за ухом, успокаивая. Через хныканье Джон может выдавить лишь обрывок фразы: — Я тебя тоже... Рыдания становятся тише, когда Лололошка за лицо поднимает его к себе, чтобы мягко поцеловать в щеку.