Когда ты улыбаешься

— Мог бы и побыстрее, я тебя здесь уже минуты две жду. — Я не виноват, что меня заносит в сторону! Регулус хмыкает, пожимая плечами. Если стоять на коньках правильно и не пытаться изобрести какой-то собственный способ катания, ни в какую сторону заносить не будет. Нет, конечно, когда Сириус первый раз притащил их на каток, Регулус сам пару раз рухнулся в сугроб — и это за первые пятнадцать минут. Но потом всё пошло так, словно он с детства умел кататься на коньках. У Андромеды проблем не возникло совсем; Цисси взвизгнула несколько раз, но не упала, вцепившись в плечо Регулуса, и через полчаса уже тоже рассекала лёд с присущим ей изяществом. Только Беллатриса, ругаясь и дёргаясь, никак не могла проехать больше десяти метров — они и ушла первой, и рассказала потом родителям. Больше на каток они не ходили. — Давай, поехали. — Передышка, — хрипит Барти и роняет голову Регулусу на плечо. — Я устал тебя догонять уже. На катке полным полно людей. Магглов. Все смеются, радостно щебечут — ну, конечно, рождественнские каникулы. Если так подумать, удивительно вообще, что вся эта их суета перекочевала и в магический мир. Ведь бредятина. Все эти семейные застолья, натянутые улыбки, подарки и набитые конфетами носки. Барти никогда не понимал, зачем оно нужно. Что с того, что ужин становится помпезнее, а дом украшается цветными огнями, если отец всё равно садится за стол так, будто ничего не изменилось? Индейка, несколько видов пудинга, соус, медовуха, вина, огневиски — какой смысл? Вот в этом году смысл есть. Карман до сих пор греет подарок Регулуса. И придумал ведь, гадёныш. — Отдохнул? — на плечо Барти хлопком падает чужая ладонь, и Регулус со смешком дёргается в сторону. — Догоняй дальше! Да сука. И ведь ничего не скажешь против его улыбки. Регулус лавирует почти так же, как на поле. Ловко, быстро, не прикладывая к этому усилий — так, конечно, кажется лишь со стороны. Барти знает, что на самом деле игра в квиддич требует полного погружения. Он знает, потому что он видел, как меняется лицо Регулуса, как темнеют его глаза и вздрагивают зрачки, сосредотачиваясь на одной только цели. Это похоже на транс или вроде того; Реджи говорил как-то, что Барти, погружённый в изучение очередной книги из Запретной Секции, тоже похож на того, до кого сейчас невозможно достучаться. Забавно, что Барти не обязательно читать для такого эффекта. Иногда достаточно подумать о том самом играющем Регулусе — или о нём же, довольном и разгоряченном, горячем, после игры или тренировки. — Ты — улитка, — фыркает Регулус где-то над самым ухом, и Барти неловко вздрагивает. Он оборачивается, пытаясь сохранять равновесие, но терпит неудачу. Ноги разъезжаются в стороны, нелепые, и Барти уже готовится встретить затылком лёд, но чужие руки ловят его ладони, и Регулус удерживает его, не давая упасть. Жест совсем-совсем детский, это даже смешно — но лицо вспыхивает. Хорошо, что щёки и так красные. Не видно. — Спасибо, — говорит Барти, не сводя с Регулуса взгляда. Тот смотрит в ответ, и кажется, будто острые скулы стали гореть ещё ярче. У них обоих уже давным давно отморожены носы, и нужно бы возвращаться на Гриммо — и Барти уже порывался, вообще-то, трижды уйти с катка, но каждый раз Регулус просит сделать ещё один круг. Они, конечно, делают. И не один. Они же вообще, как выяснилось, привыкли кругами ходить. По знаку бесконечности. Вокруг друг друга. Как планеты, которые никак не могут столкнуться. Хотя Регулус, безусловно, звезда. Звёздочка. — Пойдём домой, — отвечает Регулус, а руки его не отпускает. Он держит их крепко, будто боясь Барти упустить, а потом стягивает зубами одну из варежек и аккуратно переплетает их пальцы. Чужая перчатка — вся в снегу, холодная, жгучая. Регулусу хочется вжаться ладонью в ладонь, но Барти одёргивает руку и бурчит: — Варежку надень обратно, пальцы отморозишь. Регулус закатывает глаза. Fantastique idiot. Si beau. Дома приходится стать тише. Они проскальзывают почти неслышно, пряча в сумки мокрые коньки сразу, на самом пороге, чтобы миссис Блэк ничего не увидела. Кикимер морщится, когда Регулус шёпотом просит его разобраться с этим, но покорно кивает и кланяется Барти — всякий чистокровный волшебник есть почётный гость дома благородного семейства Блэк. И каким бы Регулус не был голодным, как бы вкусно не пах пирог, ему не терпится подняться в комнату. В записках, которыми они бесконечно обменивались с Барти, в тех, которые сейчас стыдливо и надёжно спрятаны под кроватью, они говорили о многом. Барти писал о том, о чём Регулус боялся даже думать — и дрожащие пальцы комкали чужие признания, а потом губы прижимались к мятым складкам бумаги. Регулус сказал, что ему необходимо поцеловать Барти первым. Он не соврал. — Раз подарил, теперь читай, — самодовольно хмыкает Барти и впихивает в руки Реджи книгу. «‎Сказки Барда Бидля» в эксклюзивном издании. Стоило один только раз заикнуться о том, что у них дома никогда не было полного собрания ‎‎— так, реальным чудом уцелевшие отдельные истории. А теперь вот он протягивает Регулусу красивую толстую книгу, уголки которой украшены позолотой (сколько же галлеонов он отвалил?) и, колебаясь не дольше пары секунд, укладывает голову Реджи на колени. Ему ведь теперь, кажется, можно. Регулус читает негромко, но с выражением. Он выдерживает паузы, охает, восклицает шёпотом и даже забавно морщит нос, изображая злость. Когда-то они так по очереди читали с Сириусом. Регулус искренне любил его слушать. Ему нравилось слушать больше, чем читать. Но сейчас Регулус доволен абсолютно всем, потому что пальцы касаются красивых блестящих страниц, а ещё — касаются чуть жестковатых волос Барти, и тот лежит у него на коленях, так близко и спокойно, совсем не так, как в прошлом году, когда он день и ночь готовился к экзаменам, и Регулусу кажется, что он сходит с ума. Медленно, неторопливо — но неумолимо. Комментариев и смешков становится всё меньше. В один момент Регулус замолкает и опускает взгляд. Книга следом ложится на кровать, совсем рядом с подушкой. У Барти закрыты глаза, и совсем немного дрожат ресницы — он такой спокойный, такой умиротворённый и тёплый. Регулус убирает упавшую Барти на лоб чёлку. — Ты уже спишь. — Неправда, — бурчит Барти, бодая чужую ладонь. — Это ты молчишь просто. Чего перестал читать? — Надо ложиться потому что, — усмехается Регулус и несдержанно мажет пальцем по кончику носа Барти. — Давай, вставай. Дам тебе переодеться. — А в этом спать, что, не пустишь? — Точно не в кровать. Только, вон, на коврик. — Как собаку? — Если будешь хорошим мальчиком. Краснеют оба. Барти залезает под одеяло, неловко одёргивая какую-то растянутую футболку. Она ему даже не короткая — очевидно, осталась после Сириуса. Он бы побрезговал ею, но Регулус достал её из своего шкафа, а от воротника её пахло им — и больше ничем. Наверное, сам носит. Значит, это другое. — Точно спать? — почти лукаво спрашивает Барти, поворачиваясь к Реджи. В темноте его лицо видно плохо, но то, как Регулус закатывает глаза и цокает языком, уже давно выучено наизусть. Ладонь забавно отворачивает его в сторону, и Барти, почти театрально вздохнув, послушно ложится к Регулусу спиной. Хотя хочется совсем по-другому. — Зануда. — И тебе спокойной ночи. Сон, ожидаемо, не идёт. Регулус кусает щёку изнутри, кажется, в сотый раз уже меняя позу, и выдыхает через нос. Глаза открыты, веки совсем лёгкие, закрыть не получается; взгляд невольно прикипает к Барти. Лежит же, сучёныш, спокойно, даже не шелохнулся ни разу. Регулус бы даже забеспокоился, если бы не дыхание, отлично слышимое в тишине огромного дома. Живой. И там, что-то внутри, где-то в груди, а может, и глубже, тоже дёргается нечто живое. Оно тянет руку Регулуса в сторону Барти, оно задерживает ладонь над чужим плечом несносной, абсолютно мучительной паузой и оно же опускает пальцы на чужую талию. Её найти даже через одеяло легко. Регулус с закрытыми глазами может рассказать, где у Барти родинки, а где — мелкие царапины. — Ты, кажется, хотел спать, — Барти медленно поворачивается к Регулусу лицом, не убирая его руки. Губы трогает усмешка: Реджи растерян — не ожидал, — и это совсем видно в его откровенном взгляде. Барти двигается немного ближе, укладывая ладонь на его щёку. Тёплая. Почти наверняка горящая. — Не спится, — почти беззвучно отзывается Регулус и тяжело сглатывает. Пальцы дрожат. Барти невозмутимо спокойный — comment fait-il? — и похож на хитрость во плоти. Дрянь. Дрянь. — Так посчитай о... — Барти не заканчивает. Овечки уплывают на таких же, как и они, пушистых облачках. Регулус близко, ещё ближе; он почти чувствует его дыхание на своих губах. Только подайся вперёд — и всё. Барти нервно облизывает губы. У Регулуса срывает крышу. Быстро, нетерпеливо, но всё так же неумолимо. Несколько секунд их губы просто касаются друг друга. А потом Барти приоткрывает рот, и Регулус льнёт ещё ближе, и жмёт к себе, а пальцы Барти путают его волосы, чуть натягивая где-то на затылке. И потом Регулус почему-то оказывается над Барти, а Барти оказывается под Регулусом, и его руки лежат у Реджи на талии, пока они жмутся сердцем к сердцу. Никто из них не умеет целоваться. Оба — слишком упёртые козлы, привыкшие решать задачки даже со звёздочкой. Регулус — звёздочка. L'etoile. Барти — его верный горящий метеорит. La météorite.