так много подруг вокруг

ммм… сколько их у тебя? сколько? я уже давно не считаю. одни приходят, другие уходят. сменяются калейдоскопом. одна краше другой, но это не такая красота. не та и не в том месте, не того разряда. блондинки. сплошные блондинки. с короткими, длинными, кудрявыми, волнистыми. но ни одной брюнетки. это было обговорено при первом и последнем же случае — сколько лет назад? — когда мы пошли на корпоратив вместе. ты ей, черноволосой суке, улыбнулась, как я люблю, — широко и с прищуром. я оставила на твоих длинных руках тогда два фиолетовых, но это уже дома было. от греха подальше поклялись друг другу. пусть будет платина, пепел, хуй знает что ещё, но не как у меня. нет-нет. иначе плохо кончается для нас обеих. тебе всегда нужны эти пташки. этот шлейф пустых знакомств. они кружат, кружат вокруг тебя, щебечут что-нибудь на ухо. громко и почти всегда неуместно смеются. когда выпьют, неустанно тебя касаются — зацепятся пальцами о пальцы, дыхнут в белую шею, пройдутся по талии, задержат ладони на худых плечах. а ты только рада — вторишь касаниям, льнёшь, ластишься, пьяные глаза прикрываешь и с розовой улыбкой внимательно слушаешь их шёпот. через секунду заливаешься смехом, откинув голову, и облизываешь губы, сверкаешь зубами. шепчешь что-нибудь в ответ. а я всегда за этим наблюдаю и не смею пропустить ни детали — и смотреть больно, и не смотреть. не прощу себе потом невнимательность. а когда я пою для нашей же тусовки, вы все танцуете в первых рядах: к правой руке приклеен бокал (каюсь, и к моей, прямо во время), покачиваетесь совсем близко, почти что друг у друга на руках, постоянно себя снимаете и перекидываетесь глупыми фразами. да, знаю, могу выйти из себя, наорать матом на тех, кто мне и заплатил за этот концерт, чтобы не пиздели, пока пою, но с вами — без шансов. ссориться не хочу. тебя потом будут допрашивать, как же так, земфира да на тебя и на нас, поэтому… закрываю глаза. пусть лучше так, чем видеть тебя мечущейся между мной и ними. без меня никак, тут разговоров нет, но и без них не можешь существовать. этакие н.у. для поддержания жизни ренаты литвиновой. когда выходишь из дома, должно быть место и повод, почва, если угодно. вот они и есть почва. без них — не рената литвинова. а ре — это со мной. это для меня. пусть лучше так. забирайте, пташки, ренату литвинову, забирайте даже ренату, но большего не получите. как бы ни услащали. мы приехали в любимый most. выпили уже порядочно. я спела. ты и все — аплодировали… много курила. перешла на холодное и покрепче. в зале танцевали, орали, ржали, выпивали. как обычно, короче. неплохой вечер. ты, литвинова, сидишь на диване напротив, как правительница, в окружении самых близких птах. света и наташа. ничего плохого сказать не могу. порядочные, доверяешь им. порой я не доверяю себе, что про других говорить. вы втроём руководствуетесь чувствами чаще положенного, забывая о разуме. я утрирую, конечно, и себя не осветляю. но так, как вы сейчас, растекаться по чужим телам не стану. только по тебе и только дома. а тебе, литвинова, можно: для тебя, как ты говоришь каждый раз, это ничего не значит. часовые обжимания в полупьяном угаре, с вечно смоченными вином губами, в постоянной близости чужих ртов, ничего не значат. «это мои подруги, в конце концов». и уткнуться лбом в надушенное приторными духами плечо, прикрыть глаза — это тоже ничего не значит. это ведь по-дружески. — танцевать! пойдём танцевать! пошли танцевать! — рука вскидывается. наташа показывает на кого-то в зале. не оборачиваюсь. смотрю только на тебя. глаза — полный дурман. стеклянный, туманный взгляд. улыбка от выпитого уже не сходит с лица. растекаешься телом и душой. это то твоё состояние, в котором я люблю брать тебя больше всего. только я никогда тебе в этом не призна́юсь. когда ты мычишь на каждом слове из моего рта, не говоря уже о прикосновениях. когда на пике чуть ли не визжишь, как последняя блядь, так что мне приходится тебя переворачивать и вжимать лицом в подушку. потом ещё долго лежишь на животе, не дыша, и тело крупно подрагивает от оргазма. максимально доступная. часто с несмытым вовремя макияжем, оттого размазанным. прикусываю собственный язык. не о том думаешь, рамазанова. мотаешь головой, ложишься на плечо к свете. она держит тебя под руку, не отпускает. невидящие глаза бегают по залу, мне, столу. третья, сидевшая до этого рядом со мной, уже встала и снимает вас. надо подключаться? — очень приятно снимать, — поправляю чёлку, отставив бокал. — вы просто не понимаете, на что вы… обрываюсь на полуслове. наташа откидывается к тебе, ныряет носом в шею, притягивает за талию, скользнув по груди. ты сразу хохочешь, даже, наверняка, ничего и не успев услышать, и поворачиваешь к ней голову, приближаешься в ответ. ищешь своими руками её руку, прижимаешь. с другой стороны — ладонь светы. лежишь, облепленная лаской. как сладкая кошка, которую погладили. смеёшься дальше, просто — в пустоту, ни для кого, греешься о тела вокруг. выдернуть бы тебя отсюда, перекинуть через плечо — и домой ко всем хуям. надо собраться. — потому что… — всё же заканчиваю мысль, сжимая зажигалку по привычке, — тотал блэк и три белые головы. в глаза мне смотрит — пытается смотреть — только света. наташа подключается под конец, вижу боковым. ты где-то плаваешь. сосредотачиваешь всё же после усердных. киваешь — медленно, но обстоятельно. если ещё способна на такие оттенки. вы смотрите на меня, три пары стеклянных, растянутые улыбки. а у меня самой — что на лице? чё-то шучу ещё тупое, выскальзываю из-за стола и иду в туалет. когда домой поедем? после мою руки, смотрю в зеркало. лицо как лицо. щёки только покраснели, но это норма. для приличия смачиваю волосы и хоть как-то пытаюсь их уложить — чисто самой спокойнее будет. ну хоть так. уже от двери уборной вижу: место моё заняли. а вот это интересно… с каждым шагом проясняется. один — не ебу совершенно, кто это. два — этот кто-то баба. три — о. брюнетка. четыре — наряд у неё отвратительный. пять — ты склонилась над столом и что-то ей на пальцах объясняешь, рдея. шесть. шаг заключительный. ну что ж, придётся повторить?