Отроки Божие

Эту историю легко назвать странной, страшной и абсурдной. Сейчас вряд ли кто-то ответит, было ли всё это взаправду, или мой воспалённый, изнурённый болезнями и горестями мозг выдумал этих людей и наши босые приключения. Но будьте уверены, что крупицы правды нет-нет, да и проскользнут в этих строках, писанных то на обрывке засаленной бумаги в рваном блокноте, то на ржавой жести пробитой крыши, то на белых стенах палаты больницы, где непонятно уже, от чего меня лечат. Справедлива фраза: «Конец — это всегда новое начало». Началом моей осознанной жизни послужил конец Войны. Не буду описывать, что было до этого конца, да вы и сами наверняка знаете. Наш уездный городок N не прославился ни героической обороной, ни хирургами, которых можно приравнивать к волшебникам, ни лётными академиями. Но ему ещё суждено будет засиять всеми крестами золотых куполов и звоном колоколов напомнить о себе миру. Да, хирурги из нас никудышные, но вот биологи – хоть куда. Кто знает, может быть это станет историей для отдельного вечера. Так вот во время Войны здесь был глубокий тыл, где в необъятных складах хранили жизненно необходимые сокровища, привозимые бесконечной тяжёлой вереницей чёрных вагонов. И на окраине этого тыла жили мы с матерью и сёстрами. Я не помню почти ничего из той далёкой жизни, хотя и было мне тогда лет немало, что уж говорить о годах довоенных. До сих пор время от времени всплывают в моей памяти образы, которые неизвестно кому принадлежат – моей ли семье, или людям других людей, на чьи истории была вытрясена и вывернута наизнанку вся душа. Жили мы подобно семейству мышей. Имена матери и старшей сестры давно позабыты мной. Помню лишь, что они начинаются на ту же букву, что и моё. Старшàя, как кликали её мы, сильно взрослее меня. Она была намного ближе к матери, чем мы с маленькой, которую звали также, как Алю. Они с матерью всё время что-то шили и стирали, утром вместе уходили из дома и также вместе возвращались вечером. А мы с маленькой всё время сидели дома, забившись в любимый угол и тесно прижавшись друг к другу. Как ни силюсь, не могу представить себе её детского лица, лишь одни чёрные волнистые волосы, так не похожие на мои. И сидя в тёмном углу под письменным столом отца, говорили о его хозяине, которому не суждено было вернуться. Отец представлялся нам где-то далеко в лесах Приволжья, под Сталинградом, затаившийся в окопах и огнем встречающий фашистские танки. Знаю я о нём только из рассказов других, хотя рассказы эти часто и обо мне. Есть у меня лишь одно воспоминание, связанное с отцом — старая казацкая колыбельная, исполняемая грудным, хриплым мужским голосом. В год, когда дети с сильным опозданием должны были пойти в школу, в год, ознаменовавший Конец и новое Начало, мы стали предателями Родины. Отец мой оказался таковым после того, как попытался защитить от расправы немецких детей где-то под Верденбрюком, которых пытались эвакуировать из разбомбленного города. Жертва оказалось напрасной — в неразберихе его самого застрелили, а после описания старшины в протоколе о произошедшем, НКВД заинтересовалось семьёй «зачинщика фашистских волнений». Мать собирала нас бежать от людей в кожаных плащах, стучали по досчатому мостку через канаву мои разношенные сапоги, последний гудок паровоза, мелькнули вдали чёрные волосы маленькой и голубой платок старшой, скрипнули со звенящим звуком монолитные чёрные колёса. Вот я в одиночестве, без никого. Были ещё холодный парапет облупленного вокзала, участливые вопросы тёток в пуховых рукавицах, строгие вопросы дворника и единственного в городе милиционера и мой последний, на грядущие пять лет, пирожок с картошкой. Скрипнула калитка. Ступая озябшими ногами в одних портянках, без надежды уже вернуть себе свои родные сапоги, я пробираюсь по голому льду двора Псарни, обнесённому глухим частоколом забора, упирающимся в небо. Такое далёкое, бесцветное небо.