А теннис то ебучий

Андрей раздражал. Своим золотом олимпиады, львиной гривой, слишком обостренным чувством справедливости и тем, что ему все прощали. Неважно какой корт, неважно какой турнир, неважно кто был соперником, это все, по большому счету, не играло роли. Андрей улыбался победно, даже если проигрывал, обнимал оппонента, спорил с арбитром, матерился срывая связки, но все равно оставался фаворитом в глазах общественности, тем самым шансом на возвращенное величие державы. На сонного, только вышедшего из самолета Рублева, а строго говоря сонным он был почти всегда, когда не держал в руках ракетку, обрушивались журналисты, выкрикивающие, словно чайки на пристани, его имя, фамилию, прозвище. Рефери, возможно, очарованные какой-то этой московской магией, отдали бы свой голос за Андрея при любой возникшей возможности. Андрей блистал золотом медалей, золотом молодежи и золотым шлемом переливающимся на горизонте. Он был неотделим от кортов, от дорогого спорта, он был своим, он считался заслуженной частью всего происходящего, потому что любил. Любил ощущение новой обмотки, посмотреть в глаза напротив и бриз аплодисментов за очередную победу. Андрей, заодно своей улыбкой, очаровательным взглядом на обеде, правильным расписанием и проживанием в столице России, до дрожи злил Сашу, который отличался практически всем. Предатель родины, сменивший не только спортивное, но и личное гражданство, привычно просыпался в Монте-Карло и первый мыслью чувствовал горький вкус проигрыша, наступившего глубоко заранее. Где-то далеко кто-то уже был на тренировке и выигрывает пятый сет, а он только глаза протер. Смешная фамилия, смешная прическа, смешные реплики за завтраком и смешное обещание себе победить. Саша ненавидел теннис, играл в него только ради денег, не выносил людей на корте. Саша ненавидел ебаного Андрея со всем его совершенством. Сезон в самом разгаре, не нужно никуда лететь, а только вызвать такси к подъездной дорожке собственного дома. Бублик отключал телефон, игнорировал звонки, игнорировал смайлики в уведомление из твиттера, игнорировал так старательно, что не хватало только глаза зажмурить, чтобы точно не видеть, а виделось все на подкорке сознания. Не возможно было не думать о противнике, а врать себе, списывая все на подготовку к матчу, не получалось, как бы он не старался, потому что гребанные золотые пряди хотелось сжимать вовсе не для того, чтобы крепче поставить удар в цель. Саша только закатил глаза, сам себя стараясь избавить от наваждения. Из них двоих только он говорил на русском в любой стране. Поспать не получилось, настроиться тоже, а шорты были поправлены уже какое-то бесчисленное количество раз. Размяться, выдохнуть, отыграть и вернуться домой, ни разу не бросив взгляд на того, кто стоит за сеткой. Они оба хотели победы, а Саша хотел денег, пусть хотя бы фамилией, так мерзко оставшейся в памяти спустя столько лет. Плевать как, но он конвертирует эти рубли в евро, он точно забудет, точно откажется и успокоиться, нужно только время, ведь он всегда успокаивался, до того момента, пока не вспоминал, что в их разделение виновата вообще не сетка, не часовые пояса и страны, а гребанный Андрей. Оголенный нерв, дрожь и тремор. «Саша, что нибудь нужно?» - да, убейте эту падлу, иначе это сделаю я. «Нет, спасибо, все есть.» - что есть? Злой реп в наушниках и агрессия сковавшая ладони и кисти? Бублик сжег каждую фотокарточку, вытряхнул песок пляжа финского залива из старых кроссовок и выкинул все простыни, на которых когда-то солнце ласкало этого уебка. Ведь не только же солнце тем занималось, не только оно зарывалось в огонь кудрей, не только от него лоб был взмокший, а грудная клетка вздымалась слишком часто. Саша являлся самой ненавистью, когда дело касалось Рублева, Саша лавой исходился, лишь бы никогда не вспоминать те минуты, когда единственный раз за жизнь позволил себе надеяться на что-то запредельно невозможное. Глупо, подростково, по-девчачьи. Андрей разыгрывал мяч, а яркий неоновый цвет перебивался еще на периферии. Не смотреть, не трогать, нельзя. Каждая клетка тела закипала, а кулаки сжимались, ебаный теннис, почему же они не в боксе, ведь эта мразь позволила себе улыбнуться, позволила себе смотреть на Сашу так как смотрела когда-то слишком давно. Провокация, определенно, может даже тактика, такая подлая и мерзкая, что в сравнение она была где-то рядом с клубом на родной Ваське, в котором ты блюешь от слишком дерьмового шоу и обилия выпитого, стухшего пойла, а затем оседаешь около грязного унитаза, пытаясь сплюнуть привкус желчи на языке. Граница личного пространства кончалась линиями аута и сетью, а нахально пропущенный брейк, возможность баранки для Бублика, ощущалась едва ли не как издевка. Он больно укусил собственную губу, так чтобы сосуд лопнул и надоедливо пульсировал совсем рядом с десной, в попытке раздражать еще больше, чем это делал противник, у которого даже ошибки были вынужденными. Он был готов заткнуть уши ладонями, сам матерился громче, на иностранном для светлого Монако языке, он вслушивался в публику, лишь бы не было слышно этих вскриков, сопровождающих матч. Андрей получал удовольствие от чужой реакции на самого себя, от того как Саша не может сконцентрироваться, от того как по ту сторону корта пространство рябило, не позволяя точной атаки. Будто вечность, будто нескончаемый этот сет. Мяч отскакивал от покрытия с упругим звуком, стараясь разорвать ракетные струны и нервы одного из участников. Он закипал, скрипел зубами, нецензурные слова сплевывал вместе с красной слюной, а Андрей проигрывал ему второй сет, будто принуждая к третьему акту, заставляя еще полчаса смотреть на него. Нет сомнений, что это специально, чтобы картинка мазаная перед глазами гатчинскими запомнилась, чтобы помнил кого не смог удержать, как и олимпийскую победу. Эта сука всем нравилась, ее все тронуть хотели, Рублев идеален, слишком запредельно прекрасен особенно для грубых изтатуированных рук. Он не мог настроиться, вернуться, в третьем эпизоде головой был во втором. Смотреть на болгерл, на гостей, на линии хардового покрытия, пересчитать все дырки сетки, сломать ракетку, только не поддаваться на эту удочку чужих усмешек. Он собрался только когда проигрывал уже два очка, полностью отключая сознание, заставляя себя не думать ни о чем кроме правильной позиции в ближайшие секунды. Бублик позволил себе оказаться в настоящем только в ту секунду, когда услышал родную речь по отношению к линейному и внутри что-то порвалось. Столько времени желать осечек чужих, столько времени ненавидеть, чтобы не смочь улыбнуться при чужой дисквалификации? Саша замер, а затем рассмеялся, уходя за полотенцем, ненавидя свое место в финале сильнее, чем ненавидел все остальное. Не так. Не такой ценой. Андрей не смог его домучать, только от того, что его как вшивого котенка выбросили с сегодняшней турнирной решетки. Рокот цикад сменялся фанфарами справедливости, все таки не только принцу все поклоняются, не только ему суждено всегда первым оказываться, правды грохот воцарившейся на трибунах и корте, а у Бублика ныло где-то в грудине, что ему бы хоть так еще немного рядом побыть, злясь, желая всего плохого, не силясь посмотреть прямо. Пусть мучает, пусть издевается, пусть напоминает о себе, Саша, оказывается, живет этим, дышит из-за него. Сквозь пальцы сыпался песок их последней встречи, когда оба провожали друг друга, сидя на берегу слишком красивого средиземного моря. Прямо как дома, казалось, прямо как в Питере. Саша не решился поднять глаза, но получая кубок вдруг осознал, что ненависть осталась где-то в середине дропшота, а сейчас есть только старая потребность зарыться носом в мокрую футболку, нарваться на гордость за самого себя, а после пальцами путаться в огне и золоте. Бросить бы это все, услышать насмешку, вымолить встречу, еще хотя бы одну, чтобы помнить о том, кого он не смог удержать, в отличии от победы в этом матче. И проблема была даже не в том, что через чур прямолинейный и простой в своих чувствовыражениях Александр, от и до не мог разгадать шифров чужих. Он над этими головоломками бился как мотылек о лампочку, как дурак, засовывая кубик в круглое отверстие. Но улыбки Андрея никогда нельзя было просто понять, он то ли и впрямь улыбается, то ли желает твоей смерти в самом твоем жалком и измученном виде. Интонации, взгляды, простое «я люблю тебя», все чем веяло от Рублева, все ощущалось притворным, ненастоящем, искусственным, может даже прикрытием, маской, чтобы не дать искренности вылиться наружу. но сердце ведь застывало от похвалы, которую ты очевидно заслужил едва ли не слезами. Сердце ныло, так жутко ныло, что гатчанин готов был падать на колени и целовать чужие руки, кисти, локти, лишь бы услышать еще раз. ⁃ Молодец, Саш, - а позвоночник прошибает электричеством, от чужого хлопка по плечу. В этот момент хочется ответить, что-то вроде... ⁃ Нахуй иди, Андрей. Они застывают вдвоем в экипировочной, Рублев с собственной футболкой в тонких пальцах, а заодно и с большим удивлением от чужого послания, а Бублик только кулаки сжимает, пытаясь цунами из чувств остановить. меньше года прошло с их последней встречи. Любая похвала это спусковой крючок, а значит Андрей об этом знал. Знал и сказал все сознательно, знал, что Саша со всей его ненавистью, остротами и побегами от прошлого, истосковался, измучился, пусть и не признает этого, пока не уснет носом зарывшись в золото локонов вьющихся. Потому что Андрей раздражал Сашу в первую очередь тем, что сколько бы он хуйни не натворил, и как бы больно не сделал, Саша его все равно любил. Любил с такой агрессией, от которой нормальный бы человек расплакался. Он кошкой готов скрестись о стены, запираться вновь и вновь, не даваться в ладони эти ебучие, внешность и паспорт перекроить, скрыться, ведь прожил же как-то 10 месяцев, 4 дня и 6 часов! да и вообще он че педик, чтобы так изнывать от отсутствия какого-то там красивого карлика, проигрывающего теннисные матчи? И все это логично, правильно, Саше надо уйти, желательно хлопнув дверью, а потом включить эминема и закурить отвратительно горькую жижу для вейпа. Только горькими тут оказываются чужие губы, которые в ответ его собственных касаются, сталкиваются зубами следующим моментом, а пятерня больно сжимает копну волос, будто спустя этот короткий поцелуй Бублик приложит противника виском о стену с ужасной силой. Логичные доводы разбиваются о чужие прикосновения, о дыхание, привычно-забыто выговаривающие по слогам имя, о слишком приятное ощущение в груди, где серое сердце вновь наполняется кровью. ⁃ ты же уйдешь, да? - спрашивает Александр спустя пару мгновений от того как они почти сползают на пол, чуть придерживая друг друга за локти. Они лишали друг друга сил, заставляя поддаваться на собственные слабые места. ⁃ Да, уйду. - кивает Рублев, не видя смысла тут что-то скрывать. И вдруг Саша даже кажется, всего на мгновение, на одно крохотное мгновение, что Андрею не все равно. ⁃ Скоро? - чуть погодя вновь задается вопрос. Бублик кусает губы, щеки и жмурит глаза. ⁃ Как захочешь. - ответ такой же односложный, такой же честный, правдивый, что спросившего аж начинает подташнивать. ⁃ Тогда уходи позже..сильно позже..- выдыхает Саша, не желая позволить голосу сломаться и продемонстрировать слабость эту примерзкую, стыдную, соленым морем залитую. ⁃ Хорошо. А сейчас? - Андрей даже не ощущается как человек. Он эфемерная дымка всего, что необходимо петербуржцу для жизни, для дыхания, существования в целом. ⁃ Домой. - выдыхает судорожно Саша, слишком в большом шоке от происходящего прибывающий. Он пока даже не осознает, что запах парфюмный, воспоминаниями запечатанный, все останется с ним еще ни один день, ни одну вечность. В этот раз удержал..под эминема, маты, в блеске золота раздражающего. Ебаный теннис, как же Саша его обожает.