i'm yours
13 февраля 2025 г., 17:04
Джексон видел, как Карлос закатывает глаза, тут же кому-то что-то судорожно шепча, как будто пытался либо оправдать это, либо убедить себя, что он вообще не имеет к этому отношения. Видел, как Рамирез и ещё парочка несчастных инженеров стыдливо отворачиваются, выдавливая какие-то смущённые восклицания. А он сам только самодовольно улыбался, глядя на всё это шоу. Ну, он не то чтобы ожидал многого, когда одна из фанаток протянула ему маркер и попросила расписаться на ней — неприятное и фан-сервисное, но практически обычное дело. Ничего сильно удивительного.
Но когда она начала расстёгивать рубашку… И когда под ней не оказалось вообще ничего — абсолютно, только голая грудь и эта уверенная улыбка. Честно? Ему было трудно отказать — она красивая, настойчивая, а у него хорошее настроение и выигранный сезон. Так что, он даже не задавал себе лишних вопросов, просто взял маркер в руки, ухмыльнулся, пробежавшись взглядом по ней и сказал:
— Люблю смелых.
И нет. Это точно не был какой-то флирт. Это, блять, была его обычная улыбка. Да, самодовольная, но от того и обычная. Красотка только усмехнулась, чуть покачав головой.
— Ну, я так-то не каждый день встречаю самого красивого и крутого гонщика.
— Правильно, детка, этот момент нужно увековечить.
И нет, блять. Это было просто «детка». Ни детка, ни детка. Просто: «О, детка, да ты настойчивая, ну ладно». И кто, блять, он такой, чтобы разбивать людям мечты?
Он даже не думал, что в этом кто-то сможет разглядеть какой-то подтекст. Это буквально обычное дело. Да, он не каждый день расписывается на сиськах своих фанаток, но с другой стороны, он часто отказывал, часто просто игнорировал подобные просьбы, и всё тому подобное. Он не был тем придурком, который, увидев обнажённую грудь, начинал истекать слюной и вести себя как еблан.
Потому что есть определённые принципы. Есть определённый человек.
Он расписался — широко, на всю её грудь, самозабвенно улыбаясь и видя краем глаза, как Рамирез сидела закрыв лицо ладонью, и смущённо подписывала какие-то свои плакатики, как будто пыталась притвориться, что её здесь вообще нет. Но у него тут было настоящее полотно — живое, горячее, гладкое.
И ему просто пришлось наклониться и придержать её за талию, потому что, блять, так было просто удобнее. Просто удобнее. Не потому что ему захотелось её полапать. Не потому что ему захотелось уткнуться в её грудь и начать вести себя как спермотоксикозник. Нет — так просто было удобнее. И ему было плевать на эти вспышки фотокамер, на тявкающих парней, которые наблюдали за этим с энтузиазмом и только подначивали, сбиваясь в голодную толпу, что-то улюлюкая и присвистывая.
Он смотрел на её грудь и видел только свою подпись. И — ладно. Красивую, аккуратную грудь, на которой было приятно расписаться.
Всё.
Он даже не задумывался, что там ей говорил - он был в экстазе. Настолько расслаблен, что даже любил этот мир и всех этих людей, которых в рот ебал. Просто, впервые за долгое время, кайфовал. После всего этого сраного периода говна, пиздеца в голове, когда мысли сбиваются в панику, когда всё кажется заведомо проёбанным — а теперь нет; он выиграл, блять, ебаный сезон — стал трёхкратным чемпионом, поднял этот ёбаный кубок над головой и теперь просто кайфовал. Не думал о дерьме, не думал о том, что там говорят, кто что пишет. Все проблемы в миг стали решаемыми с того момента, как он пересёк шахматную линию, вылетел из машины, и Рэй чуть не снёс его на асфальт, когда вся команда сграбастала его в объятия.
Поэтому он не думал — просто улыбался и был доволен собой. Любил эту чертову жизнь под вспышки фотокамер, автографы и периодически возникающие вопросы прессы, которая пыталась вклиниться между фанатами.
Он смотрел в лицо фанатки — в ней была та же щекотливая, оглушительная радость, от которой перехватывает дыхание. И честно? Он был рад сделать для неё этот идиотский, но громкий жест.
Она чуть закусила губу, сверкнула глазами, потом, будто между делом, спросила:
— А если я попрошу ещё оставить свой номер рядом с подписью?
Блондиночка, голубоглазая, бледная. Он был в таком экстазе, что ещё немного — и правда бы согласился.
— Детка, ты же понимаешь, что тогда вся твоя жизнь изменится?
Она без тени сомнения посмотрела прямо в глаза и ухмыльнулась в ответ.
— А я и не против.
— Может, я лучше напишу что-нибудь поинтереснее?
И он говорил всё это и говорил, по-прежнему перегнувшись через этот поганый стол, всё ещё касаясь кончиком маркера её груди, и на секунду подумал, что со стороны это наверняка выглядело слишком похабно и пошло, что он один из этих парней — тех, кто любит греться в чужом внимании, ловить любой женский взгляд и упиваться этой атмосферой, но он просто развлекался. И поэтому, вместо номера, он просто дописал самое идиотское: «здесь был», потом ухмыльнулся, перекинулся парой слов с одним из своих инженеров, который показал ему большие пальцы с красноречивой улыбкой и был доволен собой.
Потому что нахуй все правила. Он ворвался в НАСКАР переебав все эти правила, так на кой хуй ему переставать быть собой?
И он даже не смотрит ей вслед, когда она, застёгивая рубашку, теряется где-то в толпе. Кажется, в компании ещё каких-то девчонок, которые уже получили свои автографы, поглядывали на него с озорными улыбками, разглядывая мобильные, на которых наверняка была эта запись. Чёрт с ней. Он даже не вспоминает о ней, слишком преисполненный собственными эмоциями.
На секунду он бросает взгляд по сторонам, пытаясь найти во всём этом потоке Маршалла — просто чтобы улыбнуться ему, разделить этот момент экстаза, но его прерывает Карлос, который тут же навалился на его плечо и протянул в самое ухо:
— Ты хоть понимаешь, что меня после этого будут звать не твоим менеджером, а твоим сутенёром?
— Да ладно, тебе нравится моя популярность.
Карлос выдохнул, покачав головой.
— Популярность — да. Фото, где ты подписываешь грудь какой-то девицы, когда на заднем плане логотип IGNTR — нет.
— Думаешь, спонсоры будут недовольны?
— Ну, только если они сами не попросят автограф.
И он рассмеялся. Впервые за все долгое время — просто рассмеялся, лёгким, неприкрытым смехом, потому что он был в полном порядке. Он выиграл этот ёбаный сезон и всё остальное его вообще не волновало.
Потом начались сборы, и всё завертелось в бесконечной череде дел, людей, суеты, оглушающего шума. Его несколько раз снова выловила пресса, подлавливая то у сцены, то у его машины, то прямо в коридорах паддока, и он просто говорил и говорил, будто слова сами лились из него без остановки. Он был готов отвечать на любые вопросы, готов был рассказывать свою жизнь заново, по кускам, в разных версиях, даже если журналисты перефразировали одно и то же по двадцать раз.
Он любил этот трек. Любил огни, славу, популярность. Любил, в конце концов, самого себя, за то что он смог. Смог взять себя в руки, смог перестать придавать столько значения всему на свете.
Его спрашивали про победу — он говорил да, чёрт возьми, он победитель.
Его спрашивали про соперников — он говорил, что они просто неудачники, и не заботился о том, как это потом раскрутят. Боже, как же ему было плевать.
Он выдыхал ночной воздух, уже весь облитый шампанским, вонял алкоголем, потом и бензином, бесконечно трепался со своими ребятами. С Рэем, который бесконечно трепал его за плечо и сыпал своими неуклюжими, но такими приятными:
— Молодец.
— Умница, Джек.
— Ты же наша умница.
И он опять же, просто сходил с ума от радости. Периодически вспоминал про другую часть своей жизни — искал Маршалла глазами, но его то и дело кто-то одёргивал, переключая внимание на себя.
Он заметил только осторожный взгляд Рамирез в какой-то момент. Как она стояла, наблюдая за ним возле своей команды. Расстроенная, но точно не проигрышем. Чем-то, чего он просто не мог знать — он окликнул её, улыбаясь, но она только развернулась и ушла, и он не придал этому никакого значения, продолжая купаться в лучах этой ебаной славы.
Путь в отель был больше похож на какой-то трип — бесконечные шутки, диалоги, смех, ржачь с той херни, ржачь с этой херни, поглядеть свежие новости, поржать ещё раз, едва не выбивая всем этим смехом окна в автобусе. Все были на эмоциях — победа, ебать, победа. В отеле всё только продолжилось — больше смеха, больше тупых комментариев, каких-то уже просто дерьмовых шуток, которые были смешные просто потому, что они дерьмовые. Он набрал Маршалла один раз.
Недоступно.
Второй раз — между шуткой про сиськи и несмешным (но от этого ещё более смешным) анекдотом от Рэя — тоже недоступно.
Ладно.
Он даже не выбирает, когда парни тащат его в сторону их комнат праздновать победу — он ловко выворачивается, ухмыляясь и бросая через плечо:
— Мне нужно заскочить к кое-кому.
И когда он стучится в номер Маккуина, он думает только об одном — он, блять, расцелует его.
Но как только дверь открывается, он просто влетает внутрь, с порога выплёвывая в пространство на одном дыхании:
— Я, блять, победил! — он даже останавливаться не хочет, захлёбывается этой волной, как будто это могло длиться вечно. — Трёхкратный, сука, чемпион!
Он не замечает, что Маршалл просто стоит возле закрытой двери, скрестив руки, никак не комментируя его взрыв радости.
Ему было плевать.
Он просто говорил, говорил и говорил, не сбиваясь, не вникая, не чувствуя ничего, кроме самого себя, этой разрывающей эйфории, от которой он наконец-то не чувствует себя куском какого-то дерьма. Он чувствовал себя охуительно.
Чувствовал себя так, будто способен сделать прямо сейчас что угодно невозможное, будто возможно вообще всё.
Он обернулся, посмотрел на Маршалл — Маккуин смотрел на него с лёгкой улыбкой, чуть изумлённо, но, сука, довольно, даже несмотря на какую-то едва уловимую тень укоризны в его глазах.
— Куда ты вообще делся? Сбежал, всё такое — я заслужил свои поздравления.
Маршалл закатил глаза, усмехнулся, но беззлобно, проходя вглубь комнаты.
— А я-то думал, тебя поздравят твои фанатки и всё такое, — проговорил он, заваливаясь на кровать и опираясь спиной на мягкую обивку спинки. — Ну, знаешь, ты выглядел таким довольным.
И это даже не ревность — это вообще чёрт знает что. Потому что Маршалл сказал это с тонкой ноткой ехидства, усталости, чего-то ещё неуловимого, но совершенно точно не равнодушия или какой-то злобы, обиды.
— Ты что, ревнуешь? Подожди, Маккуин, я внесу этот день в свой календарь.
Маршалл даже не ответил — просто запустил в него подушкой. Он поймал подушку на лету, ухмыльнулся, опуская её вниз.
— Ты так контракт с IGNTR расширяешь? Или теперь они обязаны поддерживать твоё художественное мастерство?
— Ну знаешь, она была довольно очаровательной.
— «Очаровательной»?
Джексон развёл руками, всё так же улыбаясь.
— Блондинка, голубые глаза, красивая — я растаял.
Маршалл посмотрел на него с изумлённой, но весёлой улыбкой, всё ещё не двигаясь с кровати.
— Пошёл вон отсюда, Джексон. Ты вообще потерялся? «Блондинка, голубые глаза, красивая» — ещё что-нибудь?
Он подошёл ближе, лениво скинул подушку обратно на постель, чуть склонив голову набок.
— Да ладно, у меня есть своя блондинка.
— Я тебе сейчас врежу.
— Правда?
— Правда.
— Отлично.
И он даже не думал — просто тянулся, обхватывая Маршалла за затылок, погружая пальцы в его волосы, и наклонялся ближе. Просто целовал. Целовал так, как хотел изначально — глубоко, напористо, вкладывая в этот поцелуй весь гуляющий в крови адреналин, всю эйфорию, весь кайф, всю свою охуительную уверенность в себе. Целовал с такой чувственностью, с таким обожанием, что терялся от самого себя, — боже, — как же он обожал Маккуина в этот момент. Как его просто сносило к чертям от этой близости, от ощущения тёплого тела рядом, от этих рук, что машинально сжались на его плечах. Как ему вообще не хотелось ничего, кроме как закрыть дверь, стянуть с него эти чёртовы шмотки и окончательно потеряться во всех этих чувствах.
— Нет, знаешь, — проговорил Маршалл в какой-то момент, надавливая на его плечо и отстраняя. — Лапать её было необязательно.
— Я не лапал её, Маккуин, спокойно — не разгоняй.
— Правда? Значит, ты просто случайно оказался в такой позе? Ну знаешь, держа её за талию, очаровательно улыбаясь, пока выводил свой автограф у неё на груди?
— Я же говорю — я не устоял. Ты же знаешь, это моё любимое и восхитительное сочетание всего лучшего.
Маршалл покачал головой, не отрывая от него этого ехидного взгляда.
— Ты ходишь по очень тонкому льду, Джексон.
— Стараюсь.
— Мог бы выбрать место и получше, в конце концов.
— Намекаешь, что тебе бы понравился более приватный вариант?
— Намекаю, что мне нравится, когда ты не раздаёшь такие эксклюзивные автографы направо и налево.
Джексон глубоко вдохнул, медленно, с нарочитой небрежностью проводя кончиками пальцев по ткани его рубашки, касаясь его, но будто бы не специально.
— Я могу и на тебе где-нибудь расписаться, Маккуин, — и он наклонился ближе, так, что почти касался его губами, голос стал ниже, мягче, пропитанным чистой провокацией. — Мне не жалко, для тебя — что угодно.
Маршалл хмыкнул, чуть отстраняясь, но только затем, чтобы резко дернуть его за ворот футболки, притягивая обратно.
— Как мило, но только место выберу я.
И он снова целует его.
Целует жадно, глубоко, с усмешкой на губах, зарываясь пальцами в короткие пряди у затылка, притягивая ближе, будто хотел впитать его в себя, раствориться в этом моменте. Губы соскальзывают по его рту, сжимают, дразнят, пробуют снова и снова; свободная рука скользит вниз, ложится на бок, чувствует тепло его тела сквозь ткань рубашки, обхватывает, сжимает, и пальцы подрагивают от смеси эмоций, желаний, охуительного кайфа, который просто захлестнул его с головой.
Блять, ему хотелось всё и сразу.
Завалить его на кровать. Целовать до потери дыхания. Соприкоснуться горячей, обнажённой кожей, почувствовать, как тело напрягается под его руками. Чувствовать, как к чёрту сносит голову от всей этой смеси чувств, адреналина, желания. Он уже тянул края белой рубашки из его брюк, пробежался пальцами вверх, прихватил несколько пуговиц…
И тут же почувствовал, как его руку мягко, но настойчиво отстранили.
Маршалл отрицательно замычал ему в губы, и этот звук был одновременно таким чёртовски мягким и чертовски сексуальным.
— Ну нет.
— Я заслужил самый лучший секс в своей жизни.
Маршалл тихо хохотнул, провёл пальцами по его затылку, но не притянул обратно, а наоборот, чуть толкнул, заставляя сохранить дистанцию.
— Тем, что выиграл сезон? Я тебя сексом должен за это поздравить?
— Да.
Маршалл покачал головой, усмехаясь.
— Нет.
Он снова коснулся его губами, коротко, едва касаясь, а потом ещё раз, медленнее, с улыбкой, но когда Джексон попытался углубить поцелуй, снова отстранился, выдыхая прямо ему в губы:
— Нет, Джексон.
Он выдохнул, чуть приоткрыв глаза, всё ещё ощущая его тепло, его дыхание. Очередной поцелуй вышел смазанным, губы прошлись по уголку его рта, по щеке, вниз к шее, и только тогда он вынужденно отстранился, прищурившись и окидывая его взглядом. Маршалл выглядел… В полумраке номера, с этой одной включённой лампой где-то в конце широкой комнаты — он выглядел сексуально.
Чертовски сексуально. Как ебаная гейская мечта любого порно или что там ещё можно придумать, чтобы это звучало красноречиво.
— Ты издеваешься.
Маршалл просто усмехнулся, легко, самодовольно, в своей манере.
— «Стараюсь». Почему бы тебе, не знаю, не предложить это одной из твоих фанаток? Той же самой, у которой ты расписался на груди. Думаю, она была бы в восторге от твоего предложения.
— Фанатки — это слишком лёгкий материал.
Маршалл приподнял брови, в его глазах вспыхнул интерес.
— А, «лёгкий материал».
Он провёл кончиком пальца по его запястью, затем чуть сжал его кисть, как бы оценивающе, с этим чёртовым выражением на лице, от которого Джексона всегда подмывало либо поцеловать его, либо… да много чего «либо».
— Значит, ты предпочитаешь сложный, да?
— Ну, ты сам всё знаешь. Если просто — это скучно.
Маршалл хмыкнул, покачав головой, но руку не отпустил.
— Тогда не обижайся, если сложно — значит, сложно.
— Да брось… Когда ещё у тебя будет возможность переспать с трёхкратным чемпионом? Ты упускаешь свой самый драгоценный шанс, Маккуин.
Маршалл вскинул брови, посмотрев на него почти снисходительно.
— О, уверен, у меня ещё будет много таких возможностей.
Джексон закатил глаза, тяжело выдыхая, всё ещё чуть нависая над ним, всё ещё не собираясь так просто отступать.
— Маккуин, ну не ломайся.
Маршалл усмехнулся, тихо, почти в его губы, будто это и был ответ. И снова поцелуй. На этот раз более смазанный, чуть неторопливый, с едва уловимой тяжестью чего-то, что он не мог объяснить. Но прежде чем Джексон успел снова втянуть его в себя, прежде чем успел забрать ещё больше, почувствовать ещё сильнее — он ощутил, как ладонь Маршалла с усилием давит ему на грудь, окончательно отстраняя. Отталкивая, но не жёстко, просто ставя границу.
И когда Джексон попытался было снова потянуться, тут же столкнулся с его вытянутой рукой, которая не позволяла приблизиться.
Чёрт.
Чёрт, какой он сексуальный.
Боже, спасибо вселенной, богу или что там вообще реально, за то, что у него есть Маккуин. Эти чуть растрёпанные волосы. Это красивое лицо, подсвеченное приглушённым светом. Эти глаза, в которых мелькало такое же возбуждение и дрожь, которую Маккуин зачем-то, на кой-то хрен, пытался утопить, не давая ему выпить всё это.
Как же хотелось разорвать это расстояние.
Как же хотелось проигнорировать все его отстраняющие жесты и просто взять своё.
Как же, чёрт возьми, он был охуенно нужен ему прямо сейчас.
— Ты должен идти и праздновать со своей командой, Джек.
— Моя команда в состоянии подождать.
— Твоя команда — это твоя команда, — и, прежде чем Джексон успел снова что-то сказать, он снова надавил ему на грудь, чуть сильнее, всё так же не давая приблизиться, не позволяя соскользнуть обратно к нему, к теплу, к этим поцелуям, в которых хотелось раствориться. — И ты должен идти к ним и праздновать до посинения, Джекс. Сначала они, а потом я.
Джексон скривился.
— Это тупое разделение.
— Это правильное разделение, — не дал ему оспорить Маршалл. — Серьёзно, тебе нужно идти к ним. Эти ребята привели тебя к победе в том числе, и они хотят увидеть результат своей… работы. Они хотят отпраздновать это с тобой. Иди.
Иди.
Как будто у него был, блять, выбор; Маршалл надавил на его плечо, теперь уже более настойчиво, почти выталкивая его с кровати — не грубо, но просто чтобы не дать ему уйти в отговорки.
— У нас ещё будет время отметить это только вдвоём.
— Причина действительно только в этом, а не в моем идиотском автографе?
Маршалл закатил глаза, едва заметно фыркнув.
— Поверь, если бы я ревновал тебя ко всем твоим фанаткам, то ты бы и сам это понял.
Он усмехнулся, выдохнул, поднялся с кровати, поправил футболку, прокатил ладонь по затылку. Посмотрел в окно. Посмотрел ещё раз на Маршалла, который с довольным видом и чуть помятой рубашкой расплылся по постели, сложив руки на животе.
Конечно, Маккуин был прав — это не просто «просьба», а действительно необходимость: присоединиться к Рэю, механикам, всем его инженерам. Трепаться, возможно, даже что-нибудь выпить. Коллапсировать победу в реальное достижение, а не просто в очередную выигранную гонку. Даже если ему не хотелось отсюда уходить —даже если хотелось отпраздновать эту победу в другой компании и за закрытой дверью.
Он всё равно должен был идти к своим ребятам.
Он попятился назад к двери, всё ещё глядя на него с ухмылкой, едва не запнулся об стул.
— Я ещё вернусь, Маккуин.
Маршалл ехидно кивнул.
— Да-да, Джекс.
— Серьёзно, я припрусь сюда, и мы закончим этот разговор.
— Ну, если ты будешь в состоянии хотя бы сидеть ровно — то конечно, «закончим».
Джексон фыркнул, махнув рукой, словно небрежно отмахиваясь от его слов, но одновременно с этим не удержался от салюта двумя пальцами.
— Жди меня, детка.
— «Детка»? — его светлая бровь изогнулась в мягком изумлении. — Автограф к словам прилагается?
— Только если будешь без одежды.
— Я подумаю.
Джексон только рассмеялся, толкнув дверь локтем, вываливаясь из его номера и небрежно захлопнув её за собой.
Но, блять.
Он ещё вернётся.
…вернулся он только спустя семь часов, когда солнце показалось над горизонтом и он ни черта не соображал, падая в постель без всяких сил, залезая к Маккуину под одеяло и надеясь проспать хотя бы оставшиеся сорок минут.
***
Голова раскалывалась. Боль стучала в висках, от усталости ломило мышцы, тело ощущалось тяжёлым, отбитым, будто его пару раз катком прокатили по трассе и оставили разбираться с последствиями. В руке уже лежали три таблетки обезболивающего, которые кто-то всучил ему молча, с таким выражением лица, что вопросов он задавать не стал. Просто закинул в рот, запил водой, скривился от мерзкой горечи, прилипшей к нёбу. В глазах резало, жгло, веки были свинцовыми, а в желудке — пустота и странный тянущий дискомфорт. Эффект победы спал. Теперь не было ни эйфории, ни подъёма, ни ощущения, что весь мир лежит у его ног. Остались только обрывки воспоминаний и ебучее ощущение, что он переборщил. То, что происходило ночью, вообще не поддавалось объяснению. Да, победы они всегда праздновали громко, бурно, на пределе, но даже в самых безумных сценариях не было такого уровня хаоса. Сначала всё было стандартно: как только он завалился в номер Рэя, его моментально окружили, поздравления с новой волной захлестнули его, кто-то похлопывал по плечу, кто-то пытался приобнять, кто-то уже тянул его в сторону бара. Вокруг жужжали голоса, кто-то разливал шампанское, кто-то размахивал телефоном, ловя кадры, кто-то уже пытался надеть ему на голову кепку с логотипом IGNTR, чтобы «по-королевски» носить её всю ночь. Он улыбался, смеялся, принимал поздравления, говорил какие-то слова, которые, кажется, были уместными в тот момент, но которые теперь казались пустым звуком. От выпивки отказывался сразу. Даже когда Рэй с остальными начинали заливать в себя виски, даже когда кто-то предлагал ему «хоть глоток за победу», даже когда ему прямо в руку пытались вложить бокал — он только отмахивался, ухмылялся и продолжал держаться на своей волне. Проблема была в другом — все хотели куда-то ехать, но никто не мог определиться, куда именно. Бар? Хуйня. Клуб? Кто-то не хотел. Стриптиз? Смешки, но тоже отказ. Пляж? Поздно, да и там нечего делать. Все спорили, все шумели, все тянули в разные стороны. В итоге они просто вывалились из отеля и начали решать проблему с транспортом. Такси? Ну, ебать, слишком скучно. Поехать на своих? Все были навеселе, кто-то предлагал, но в итоге идея сдохла на стадии обсуждения. Он уже тогда чувствовал, что вся эта хрень выйдет из-под контроля. В конце концов они всё-таки попёрлись в бар. Как именно? Хуй знает. Карлос что-то там в очередной раз разрулил, в который уже раз закатил глаза, махнул рукой и просто поставил всех перед фактом. Он даже не спрашивал, что именно он там сделал за эти ебаные две минуты, что пиздел с каким-то мужиком, но вдруг вся площадь помещения, блять, была в их распоряжении. И он даже не хотел вникать — в баре было весело пиздец. Тёплый свет, музыка играла громко, но не настолько, чтобы невозможно было говорить, отовсюду шёл этот лёгкий шум чужих разговоров, смеха, звон бокалов, и их компания идеально вписалась в эту картину. Он только и успевал отбиваться от одних шуток, как тут же переходил к другим. Слушал идиотские анекдоты Рэя, ржал, говорил что-то в ответ, кидался салфетками, получал сдачи и едва не выливал на себя безалкогольную выпивку. Его бесконечно трепали за плечо, обнимали, махали руками, подтягивали в разговоры, делились чем-то, что уже сейчас было слишком весело, чтобы воспринимать всерьёз — ещё немного алкоголя. Не настолько много, чтобы все нажрались в сопли и начали творить хуйню, но ровно столько, чтобы уже вовсю начались глупые поступки, выкрики и начало всех этих охуительных историй, которые потом никому не расскажешь. И это был, блять, идеальный вечер. К утру он уже не помнил, каким образом оказался в такси — мышцы просто ныли от усталости. И он осознавал только одно — он перебрал с этим весельем. И вот теперь самолёт. Чартерный рейс и головная боль. И он бы очень хотел, чтобы вся правая часть самолёта испарилась нахуй. Потому что именно оттуда раздался звук — какой-то громкий, хлопающий, что-то явно грохнулось, и уже через секунду он увидел, как Рамирез, спотыкаясь, чуть ли не падая, вскинула на него взгляд. Взгляд, полный невнятного разочарования. Такой, будто он, блять, насрал кому-то в кресло прямо перед взлётом. — А я думала, тебя убили. Он лениво качнул рукой, даже не повернув головы. — Нет, малышка, я пока живой. — Правда? — её бровь дёрнулась вверх, в голосе мелькнул откровенный вызов. — А будь я на месте мистера Маккуина — я бы тебя убила. Ему всё же пришлось повернуть голову, посмотреть на неё поверх очков, чтобы понять, что она вообще имела в виду. — А за что, собственно, ему меня убивать? — Ну как же. Этот твой шикарный автограф произвёл настоящий фурор, — она легко тряхнула телефоном, прищурившись. — Ты новости читал? «Кризис в отношениях или просто шоу», «Шторм оставляет автографы на обнажённых фанатках». — Ты завидуешь ей, или что такое, Рамирез? Тебя тоже раскрасить? Она неслабо толкнула его в плечо, отчего он чуть не уронил очки на нос. Потом, не стесняясь, плюхнулась на свободное место рядом. — Я бы тебе врезала, будь ты моим парнем, честное слово. — Как же хорошо, что я не твой парень. — В самом деле. Господи, да как тебе вообще только в голову это пришло? Ладно, я понимаю — расписаться на руке. Понимаю даже на плече. Или где-нибудь в этой области, — она обвела в воздухе абстрактный контур, словно очерчивая зону «ещё приемлемо». — Но на груди? Будучи в отношениях? Джексон фыркнул, раздражённо потерев висок. — Боже, блять, ты приперлась сюда, чтобы мне морали почитать, или что? — Да, — глухо и твёрдо. Так, что он даже чуть отвёл голову, не ожидая такого прямого ответа. — Я пришла сказать, что ты повёл себя как придурок. И ты должен знать об этом. И помнить каждый чёртов день. — Обещаю, Рамирез. Каждый день буду об этом вспоминать только потому, что ты попросила. Она скривилась, поглядела на него, а потом, не говоря ни слова, протянула руку резко сдёрнув с него очки — яркий свет салона тут же ударил по глазам, и он со стоном зажмурился, мотнув головой. — Блять… Круз довольно хмыкнула, покрутив очки в руке. — Видишь, я вот не забываю. — Верни. — А может, ты всё-таки посидишь и подумаешь о своём поведении? Джексон выдохнул сквозь зубы, сжав переносицу. — У меня уже голова раскалывается. Если я ещё и тебя сейчас слушать буду, клянусь, у меня мозг вытечет через уши. — Да? — Круз наклонилась ближе, усмехаясь. — Ну, тогда, может, он тебе и не нужен? Она всё-таки вернула ему очки, кинув на колени, но перед этим со вкусом размазала пальцами стёкла, оставляя отпечатки. Джексон закатил глаза, натянул их обратно, но, разумеется, теперь видел мир сквозь жирные пятна. — Слушай, раз уж ты такая умная и нравоучения читаешь, давай обсудим, — он повернул голову к ней, сложив руки на груди. — Как бы отреагировал твой муж, если бы ты расписалась на груди какого-нибудь горячего фаната? Она подняла брови, изображая невинное удивление. — Ну, во-первых, Кэл бы меня просто не отпустил в такую толпу идиотов. Джексон фыркнул. — Ну конечно. С таким-то характером кто вообще рискнёт отпустить тебя одну? — Да, Джексон, конечно, дело в характере, а не в том, что Кэл просто любит меня и знает, что я не буду творить подобное. Хотя, знаешь, если бы Кэл вытворял что-то подобное, то я бы тоже расписалась на чьей-нибудь груди — просто ради равновесия. Он усмехнулся, откинув голову назад. — Да ты бы максимум поставила подпись на его лбу, пока он спит, и потом весь день рассказывала, как тебе стыдно. — Вообще-то я могу быть дерзкой. — Да, солнышко, конечно, — он наклонился к ней, наигранно заговорщицким тоном.— Настолько дерзкой, что в следующий раз даже скажешь «чёрт» вместо «блин»? Я уже боюсь, — она замахнулась, собираясь его пихнуть, но Джексон предсказал это заранее и отклонился, ухмыляясь. — Серьёзно, Рамирез, в твоём мире «расписаться на груди» — это уже криминал. Ты сама понимаешь, насколько ты скучная? — О да. Я бы посмотрела, как бы ты отреагировал, если бы мистер Маккуин расписался у кого-нибудь на груди. — Если «мистер» Маккуин распишется на чьих-нибудь голых сиськах — я сам попрошу у него такой автограф потом. Она широко распахнула глаза, подавляя смешок. — Вот это я понимаю «поддержка» в отношениях. Настоящий образец «доверия». Джексон Шторм — идеальный партнёр. — Я бы даже очередь занял, если бы это было чем-то особенным. — В самом деле. Значит, когда в следующий раз тебя спросят, какие у вас с мистером Маккуином отношения, ты расскажешь, что готов поделиться его автографами на чужих грудях? — Звучит так, будто я его фанат, а не кто-то еще. Круз хмыкнула. — «Кто-то ещё», да, Джексон. Разве нет? — она вскинула бровь, подаваясь вперёд. — Ты же с таким восхищением на него смотришь, будто готов раз в неделю ходить на встречи его фан-клуба. Джексон закатил глаза, откидываясь в кресле. — Вот поэтому тебя и не зовут в серьёзные ток-шоу. Ты всё перевираешь. — Да-да, конечно, мистер «я бы сам попросил у него автограф на груди». Он в очередной раз закатил глаза, всё же снял очки, оттягивая край футболки и лениво оттирая заляпанные линзы. И у него даже не возникло никакого раздражения или усталости, когда он услышал знакомый голос, весёлый, чуть насмешливый, звучащий где-то над ними. — Оставь его в покое, видишь? Ему и так плохо после «победы». Маршалл. Он даже не повёл бровью — просто медленно поднял на него прищуренный взгляд, не отрываясь от своей возни с очками. — Когда ты успел найти себе адвоката для отношений? — он чуть мотнул головой в сторону Круз. — Она мне тут уже мозг промыть успела на тему того, что расписываться на груди — дерьмовая затея. — Потому что так и есть. Маршалл усмехнулся, опираясь локтем на спинку кресла Рамирез. — Ответ «без комментариев» тебя устроит? — О, так ты уже привык к публичным скандалам? Я-то думал, что у тебя нервный тик начинается каждый раз, когда моё имя оказывается в новостях. — Если бы я начинал нервничать каждый раз, когда ты вытворяешь какую-нибудь чушь, я бы уже давно поехал крышей. Знаешь — стоицизм, фатализм и все прочее. «Что случилось — то случилось»… — Ещё и трёхкратный чемпион, — она выразительно растянула эти слова, словно делая на них особенный акцент. — Статус теперь к многому обязывает, знаешь? Маршалл кивнул. — Ага, как минимум к тому, чтобы оставлять автографы не на бумаге, а на фанатках. Видимо, с каждым титулом требования к носителям подписи растут. — Ну, что поделать. Расту, так сказать, в профессиональном плане. — И это только трёхкратный. Представьте, что будет, если он когда-нибудь станет четырёхкратным. — Фанатки начнут приходить к нему с краской для тату и сразу увековечивать его шедевры? Джексон лениво махнул рукой, подыгрывая им. — Ну, знаете, как говорится, люди хотят оставить в памяти великие моменты. Просто радуйтесь, что вам посчастливилось сидеть рядом со звездой. — Твоё самомнение уже не помещается в этот самолёт, — бросил Маршалл. — Но! Подожди. Если требования к автографам растут с каждым титулом, то что дальше, Маккуин? Ты ж у нас семикратный чемпион. Должен подавать пример. Что, автографы на лобках? Или сразу задницах фанаток, чтоб уж наверняка? И сколько ты таких оставил? Круз закатила глаза, протяжно вздохнув, словно только что потратила на них последние остатки терпения. — О, ну всё, я пошла отсюда — Джексона Шторма становится слишком много. — Ну куда же ты? Мы ведь только начали. — Вот именно поэтому и ухожу, — проговорила она, протискиваясь мимо Маршалла. — Пойду найду умиротворение за просмотром сериала. Джексон проводил её взглядом, ухмыляясь, сцепив пальцы за головой. Маршалл наблюдал за всем этим, качая головой, но при этом только улыбался. — Я теперь буду всю оставшуюся жизнь выслушивать про эту свою выходку? — Ну, ближайшую неделю — точно. А что ты хотел? — он невинно заморгал, глядя на него с выражением искреннего любопытства. — Чтобы мы все сделали вид, что этого не было? Похлопали тебе? Джексон лениво кивнул. — Ну, я бы не отказался от оваций, — он чуть подался вперёд, прищурившись. — И знаешь, у нас был уговор. «Закончить» тот разговор. Маршалл посмотрел на него долгим взглядом, таким внимательным, тёплым, но с едва заметной хитрой искрой в глубине голубых глаз. Улыбка на его губах стала чуть шире, но он ничего не ответил сразу, вместо этого коротко оглянулся через плечо, и в тот же момент с конца ряда показалась рожа Рэверхэма. Джексон только успел сдвинуть брови, как Маршалл резко наклонился ближе, прошептав всего несколько слов, от которых его лицо довольно вытянулось. И прежде чем он успел осознать, Рэй уже оказался рядом, а сам Маккуин растворился в рядах сидений, только мельком помахав рукой, уходя с этим своим до чертовски заискивающим и довольным видом. Он медленно перевёл взгляд на Рэя, который теперь смотрел на него с нескрываемым интересом, закручивая кончик усов. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Это я ещё даже не начал.***
Вечерний Лос-Анджелес медленно растекался за окном мягкими, размытыми пятнами света. Огни машин тянулись нескончаемыми лентами, неоновые вывески пульсировали в ритме чужой жизни, а он просто смотрел на всё это полуприкрыв глаза, не фокусируясь ни на чем конкретном: ни на соседних высотках, ни на всем это трафике, что тянулся к Санта-Монике; пальцы лениво прокатились по светлой, тёплой коже под ладонью, совершенно бессознательно, по привычке — как если бы это было так же естественно, как дышать. И в какой-то момент он словил этот странный, глухой ступор. Тот самый, что возникал каждый раз по окончанию сезона: когда всё наконец-то заканчивается, когда ты вдруг остаёшься наедине с собой, и осознаёшь, что теперь у тебя впереди два долгих месяца без гонок. Два месяца без нервного графика, без сборов, без бесконечного расписания. Два месяца, за которые надо заново учиться жить. Как будто каждый раз после сезона приходилось вспоминать, что значит просто «быть»: Не думать о скорости, не думать о трассе, не думать о том, что дальше, как быстрее, как лучше, как сильнее. Просто находиться здесь и сейчас. И черт возьми, какое же это было приятное затишье, какое-то по-настоящему уютное, почти правильное. Особенно когда Маршалл рядом. Когда он устало вздыхает, лениво тянется, не давая одеялу соскользнуть с его обнажённого тела, медленно садится на постели, встряхивая растрёпанные волосы — и Джексон не отрывает от него взгляда, вальцы всё так же блуждают по его спине. По тёплой коже, по этим едва заметным родинкам, по крепким, напряжённым мышцам, по лопаткам, по рельефу позвонков. Он не торопится — просто наслаждается этим касанием. Тем, как их кожа соприкасается, как это соприкосновение слегка контрастирует оттенками, как Маршалл чуть дёргает плечом, принимая его прикосновение. Как его дыхание чуть меняется, когда пальцы проходят по особенно чувствительному месту у самого основания шеи, слегка массируя — он смотрит на него, ловя каждую мелочь. Смотрит, как Маршалл упирается локтем в согнутое под одеялом колено, лениво наблюдая за ним. Как в уголках его губ тлеет лёгкая улыбка. Как он смотрит на него этим своим лучистым, внимательным взглядом. И как его голос звучит чуть ниже, чем обычно. — Ты едва не светишься. — Да? — Прямо… — он чуть сощурился, изобразил невнятный жест пальцами, будто пытаясь объяснить словами то, что чувствовал и замолчал, подбирая фразу, словно в ней было что-то слишком важное. Потом медленно качнул головой, снова улыбнувшись. — Почти не узнаю тебя. Джексон медленно повёл плечом, лениво проведя ладонью по его боку. — Всё настолько плохо? — Нет, нет, — покачал головой Маршалл. Голубые глаза словили его взгляд, задержались, пропустили в себя что-то тёплое, что-то мягкое, что-то неуловимое. — Я имею в виду, что ты прям… Хорошо выглядишь, Джекс. Он не ответил сразу. Не то чтобы понимал, что на это вообще можно было ответить. Голова легкая, тело слишком вязкое и уставшее для каких-то серьезных телодвижений. Это были долгие десять месяцев, долгие, сука, до изнеможения. Долгий путь от того, с чего они начали практически год назад, и заканчивая тем, где были сейчас — и даже думать об этом не особо-то хотелось. Как Маршалл и говорил: «Что случилось, то случилось.» Пострадали, поплакали, пожаловались на жизнь — и можно ехать дальше. Снова не задумываться, игнорировать проблему, не трогать, не поднимать, не вскрывать старые раны, чтобы не разнести всё к чертям. Просто теперь игнорировать её приходилось не потому, что она была слишком «глобальна», а потому что он, блять, просто заебался обо всём этом думать, устал, до отвращения к собственным мыслям. И хотелось сказать просто и искренне: «да похуй» и не чувствовать при этом никаких угрызений совести. Просто «похуй» — на всё. Насрать. Здесь и сейчас — всё просто охуительно. Охуительный Маршалл, охуительный вечер, охуительный секс. Что ещё, в конце концов, нужно для ощущения полноты жизни? Он посмотрел, как Маршалл вдруг расплылся в какой-то заискивающе-мягкой улыбке. Как улёгся обратно рядом, на бок, опираясь на локоть, придерживая голову ладонью, с этим своим ленивым, тёплым взглядом, в котором плескалась какая-то задорная искра. — Я прямо-таки… влюбляюсь во второй раз, если честно. Джексон почувствовал, как сам расплылся в какой-то щемящей, довольной улыбке. Как по-дурацки тепло стало от этих слов, от их лёгкости, от их простоты, как внутри что-то перевернулось, но не резко, не болезненно, а мягко, почти приятно. Он невольно поправил упавшие на лоб волосы, чуть покачав головой, будто пытаясь скрыть этот идиотский порыв «надо выглядеть шикарно». Маршалл хмыкнул, глядя на него с чуть прищуренной улыбкой. — Да-а, вот этот Джексон Шторм когда-то и вынес мне весь мозг. — Что, мне снова начать кидать в тебя фразочки по типу: «ветеран», «старичок» или как ещё я там говорил? — Да ты что только не говорил, — он на мгновение задумался, потом усмехнулся, с лёгким оттенком сарказма в голосе, передразнивая: — «Какая честь выиграть у второго номера в спорте». Сказал придурок, которого я впервые в жизни увидел на треке. — Ну слушай… Теперь-то даже не «второй номер». Да, Маккуин?.. Он сказал это нарочито осторожно, прикусывая губы, чтобы не рассмеяться в голос. Маршалл только медленно покачал головой, глядя на него с изумлённым видом. Как будто всё ещё не верил, что имеет дело с ним же — таким же упрямым, самоуверенным, но теперь уже не враждебным, не колким, а чем-то более тёплым, мягким, «своим», прирученным; потом он тяжело вздохнул, перевернулся на живот, подпирая подбородок рукой и просто окинул его взглядом — медленно, целиком, задержался на лице. На губах. И в глазах мелькнуло что-то родное, что-то действительно влюблённое. — Нет, серьёзно… — Маршалл медленно повёл плечом, будто сам размышлял над своими словами, но взгляд не отрывал. — Я правда понимаю самого себя — как вообще умудрился в тебя влюбиться. — Ты решил поговорить об этом сейчас? — Да-а… — он слегка качнулся вперёд, будто оценивающе его разглядывая. — Мне же ещё надо как-то конкурировать со всеми твоими фанатками и всё такое. Должен напоминать, что, вообще-то, я здесь главная недвижимая «задача». Джексон со смешком закатил глаза. Медленно поднял руку и, согнув в локте, небрежно уронил тыльную сторону ладони на его широкое, бледное плечо. Пальцы лениво двинулись, самими костяшками скользя по коже, чуть ощутимо, чуть лениво. — Да я, в общем-то, и так весь твой. Маршалл прищурился, наблюдая за ним секунду-другую, а потом ухмыльнулся шире, с каким-то тихим удовлетворением. — Именно. И что-то тянет его к нему. Что-то в этом мгновении, в этом тихом, мягком взгляде, в этом чуть ухмыляющемся выражении лица, в том, как Маршалл просто есть. Что-то заставляет его перевернуться, податься ближе, подлезть под его руку, словно на автопилоте, словно нет ничего более естественного, чем быть рядом с ним вот так, вплотную. Бессовестно притянуть его за бок, соприкасаясь кожей, ощущая каждую мышцу, каждое движение. Соприкоснуться грудью, ступнями, коленями, бедром. Стать ближе, чем можно было бы считать приличным, но чёрт с этим, просто черт с этим. Потому что он оказывается настолько близко, что видит всё — каждую тонкую морщинку у его глаз. Отчетливо ловит, как на голубой радужке играют слабые золотистые пятна из-за тёплого света лампы. Замечает, как слабая щетина мелькает в тени, как тёплый выдох касается его кожи, как Маршалл просто смотрит на него, дышит, живёт рядом с ним. Ощущает его размеренное дыхание, как его грудь медленно наполняется воздухом и прокатывается тёплой волной по коже. Чувствует под пальцами, под собственной грудью, как ровно и стабильно бьётся его сердце. И чёрт, это прекрасно. Так тихо, так правильно, так… его. Маршалл скользнул ладонью от плеча к загривку, мягко, чуть лениво, будто и сам не задумывался об этом. Чувство, от которого хочется зарыться в это прикосновение, раствориться в нём, потеряться. Потому что это больше, чем просто близость. Это больше, чем просто касание. Это… Чёрт, это его дом. Маршалл — его дом. Самый любимый, самый родной человек на всём этом свете, даже если он никогда не говорил этого вслух, даже если сам не всегда осознавал, насколько прочно это чувство въелось ему под кожу. Точка опоры, которую он не замечал, но которая всегда была рядом, неизменная, непоколебимая, тихая, не требующая ничего взамен. То, к чему он возвращался снова и снова, потому что нигде больше не было так спокойно, так правильно, так… по-настоящему. Да, у них никогда не было романтики в её привычном, классическом смысле. Не было всех этих длинных переписок с признаниями, которые можно было бы перечитывать ночами, замирая на каждом слове. Не было красивых слов, произнесённых на фоне заходящего солнца или в темноте спальни с едва слышным выдохом, будто что-то хрупкое, что боялись сломать. Не было внезапных подарков, запланированных свиданий, неспешных прогулок, долгих разговоров под луной, где можно было бы смотреть друг другу в глаза и говорить о вечном. Не было всего того, что в фильмах подводят к кульминации, где один из них обязательно сказал бы что-то правильное, а второй бы ответил так, чтобы зритель почувствовал, что это судьба. Не было ничего подобного, но вместо этого было это чувство — глубокое, основательное, впаянное в кости, в кровь, в самую суть их отношений, в каждое движение, в каждый взгляд, в каждую секунду, что они проводили рядом. Чувство, от которого иногда хотелось сбежать, потому что оно пугало своей силой, своей необратимостью, но сбегать не имело смысла, потому что оно всё равно тянуло обратно. Оно не требовало объяснений. Оно не требовало громких слов. Оно просто было. Живое, настоящее, реальное, прорастающее в каждом касании, в каждом случайном взгляде, в каждом выдохе, что касался его кожи, и в каждом вздохе, что он слышал рядом с собой. Оно было в том, как Маршалл сейчас лежал рядом, перевернувшись набок, лениво проведя ладонью по его загривку, не спеша, не задумываясь, просто потому что мог, потому что хотел, потому что так было правильно. Оно было в том, как их тела соприкасались, как тепло Маршалла впитывалось в него через кожу, как его дыхание смешивалось с воздухом этой комнаты, становясь чем-то привычным, родным, нужным. Оно было в том, как Маршалл смотрел на него — легко, чуть задумчиво, с этим своим тёплым, глубоким взглядом, который, наверное, мог бы свести с ума, если бы Джексон не знал его так хорошо. Маршалл был его домом. И никакой другой ему не был нужен. Маршалл смотрел на него так, будто что-то обдумывал, будто пытался поймать на кончике языка нужные слова, но они постоянно ускользали, заменяясь чем-то другим, чем-то проще, чем-то теплее. Он чуть сильнее надавил пальцами на его загривок, будто закрепляя своё прикосновение, будто давая понять, что ему тоже не хочется, чтобы этот момент растворился. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебе хорошо. И голос у него был спокойный, чуть тише, чем обычно, с каким-то мягким оттенком, который он даже не пытался скрыть. Он усмехнулся, медленно провёл рукой по его спине, чуть медленнее, чем раньше, просто чтобы запомнить это ощущение. — Мне действительно хорошо. — Редкое явление. — Мне наконец-то просто… спокойно, — он сказал это задумчиво, слова сложились сами по себе, не требуя усилий. — Знаешь, я лежу здесь, в постели с красивым парнем, и мне так плевать, что там происходит снаружи. Маршалл коротко дёрнул бровью, глядя на него с лёгкой, но тёплой улыбкой. — Это даже похоже на какую-то романтику. В твоём стиле, конечно, но что-то в этом есть. — Ты так говоришь, будто удивлён. — Просто наблюдаю. Он усмехнулся, скользнув ладонью вниз, обхватывая его за талию, чуть сжимая. — И что же ты наблюдаешь? Маршалл не ответил сразу. Только медленно провёл ладонью по его груди, затем вверх, по плечу, по шее, пальцы замерли у линии подбородка, едва ощутимо надавливая. — Что ты выглядишь… счастливым. — Ну, наверное, потому что я счастлив. Маршалл медленно кивнул, его пальцы чуть сильнее сжали его кожу. — Нравится? — Что именно? — Всё. Он на секунду замолчал, просто смотря на него, просто ощущая, как тепло их тел смешивается, как близко Маршалл, как он рядом, как он здесь, с ним, в этом моменте, в этом тихом, правильном мгновении. Потом он только наклонился ближе, на этот раз не давая ему тянуть. Смял его губы своими, медленно, с удовольствием, с ленивым, расплывающимся жаром, с ощущением, что этот поцелуй мог длиться вечность, теряя голову во всем этом поцелуе. Он, на самом-то деле, прекрасно помнил, что вытворял в то время. Помнил все эти невнятные жесты, помнил, какие слова говорил, помнил, как держался, как смотрел на мир с этим своенравным прищуром, будто он реально ему что-то должен. Помнил, как бросал эти тупые фразочки, искренне веря, что они звучат весомо, что за ними стоит хоть какая-то сила, что они значат что-то большее, чем просто набор слов из уст малолетки, которая впервые попала в компанию действительно значимых людей, а не просто придурков, которые могут только качественно задротить в комп и обсуждать, кто кого переиграл на каком сервере. Помнил, как ему казалось, что он уже чего-то добился, что он уже чего-то стоит, что этот новый мир примет его безоговорочно, просто потому что он хочет быть его частью. И сейчас, спустя годы, он думал об этом слишком часто. Слишком много. Наверное, слишком глубоко. Особенно с начала сезона, когда всё снова завертелось в этом бешеном темпе — когда началась вся эта возня с командами, контракты, встречи, планы, гонки одна за другой, переезды, бесконечные гостиницы, валяющийся где-то в углу чемодан, из которого он даже перестал нормально разбирать вещи, потому что всё равно через несколько дней его нужно будет собирать заново. Когда дни начали сливаться в одну сплошную линию: аэропорт, машина, трасса, тренировки, интервью, заезды, три часа жизни в кокпите, потом опять сборы, перелёты, отель. И снова по кругу. И на этом фоне прошлое начало казаться чем-то почти нереальным. Какой-то чужой историей, к которой он, возможно, даже не имел отношения. И всё же, в отдельные моменты, когда он оказывался один — в кресле самолёта, наедине со своими мыслями, в номере отеля перед сном, в тишине трассы перед стартом — он невольно возвращался к этим воспоминаниям. К этим годам. К тому, каким он был тогда. К тому, каким он стал сейчас. И, чёрт… Иногда он не знал, стоит ли этому радоваться или наоборот, тосковать по тем временам, когда все казалось сильно проще и более однозначным. … Маршалл с красноречивым видом заглянул в его мобильный, пробежался взглядом по открытой фотке той самой девчонки с автографом, что заспамила весь его директ. Завалила его сообщениям так, что он даже не успел пролистать до конца. Скинула ему свой собственный номер, приложила несколько откровенных фоток автографа с разных ракурсов, дополнила их парой селфи и подписала всё это лаконичным, уверенным «не упускай свой шанс, малыш» — и, блять, он готов был просто похлопать ей за такую смелость. Без всякой иронии, большинство его фанаток — это какие-то неловкие, смущённые девочки, у которых трясутся руки, когда они наконец умудряются выцепить его на улице и попросить сфоткаться. Несколько раз он даже слышал невнятное «чёрт, ты настоящий» — и, честно говоря, никогда не имел понятия, как на это реагировать. Каким-то придуркам даже хватало наглости потрепать его за плечо, будто пытаясь убедиться в его реальности наверняка, а ещё — были вот такие, особые экземпляры. Эта особа — Хейли, как он понял по нику — побила своей смелостью, пожалуй, все существующие в его фан-клубе рекорды. — По-моему, она слишком много о себе думает, — он посмотрел, как Маршалл закатил глаза, а его голос прозвучал с ленивым сарказмом. — А по-моему, она мне нравится — смелая девчонка. Даже я бы на её месте зассал такое кидать. Маршалл что-то невнятно промычал, отстраняясь, прокрутил ложку в кружке с кофе, словно сосредоточенно размышляя над её содержимым. Джексон лениво перевёл на него взгляд. — Ревнуешь? Маккуин только фыркнул, не поднимая глаз, и слабо качнул головой, будто бы это даже не стоило обсуждения. — Нет. Просто удивляюсь, насколько легко тебя впечатлить. — Поверь, если бы ты мне так написал и накидал фоток — я бы, наверное, тоже впечатлился. — Не думаю, что мне нужно тебе что-то доказывать таким способом, — конечно. Хотя он не будет лукавить, он бы вправду не отказался поглядеть на нечто подобное. Он усмехнулся, лениво потянувшись за его кофе, но Маршалл опередил его, убрав кружку в сторону. — Даже не думай. — Так что, ответить ей? Может, поблагодарить за креатив? — Да, поблагодари её за «шикарные» фотки. — Написать что-то в стиле: «я уже жалею, что мы ограничились одним автографом»? Или «стоило бы поставить следующий не при людях»? — Маршалл бросил на него острый взгляд из-под ресниц, и Джексон только беспомощно вскинул руки, заранее призывая поражение во всех возможных упрёках. — Что? Мне же надо как-то поощрять свою фан-базу. — По-моему, твоя фан-база немного обнаглевшая. Так что обойдись просто удалением чата. — Ты такой горячий, когда ревнуешь, Маккуин. — Это хорошо, потому что когда ревнуешь ты — это выглядит антисексуально. Пусть хоть один из нас выглядит «горячо». — Знаешь, я мог бы попросить у неё ещё парочку фоток. Маршалл даже не моргнул, просто аккуратно поставил кружку на стол, перевёл на него самый невозмутимый взгляд и невинно парировал: — А я мог бы прямо сейчас тебе врезать. Он рассмеялся, запрокинув голову назад, и только покачал головой. — Обожаю тебя. — Я знаю. Телефон в руке завибрировал, он посмотрел, как статус в директе сменился на «онлайн», как лента сообщений тут же задрожала, увеличившись парой новых сообщений. И Маршалл снова чуть наклонился, скептически поглядев на написанное. Хейли не сдавалась. Хейли: Решила оставить тебе свой номер. Вдруг тебе когда-нибудь понадобится хорошая компания. Хейли: Или, скажем… кто-то, кто поможет отвлечься, если вдруг твои будни покажутся слишком «однообразными». Хейли: Можешь звонить в любой момент. Я всегда открыта для новых впечатлений. Хейли: И, конечно же, всегда готова помочь тебе расслабиться, если захочешь. Он даже не удивился — она шла ва-банк, тестировала границы, не давала ему возможности просто проигнорировать. Он даже не успел ничего сказать, прежде чем Маршалл, закатив глаза, молча выцепил мобильный из его рук, зашёл в настройки чата и с самым нечитаемым выражением нажал на несчастную плашку «заблокировать». Просто. Без лишних слов. Экран сменился пустым полем, чат исчез, как будто его никогда не существовало. Он наблюдал за этим со смесью веселья и лёгкого удивления. — Бедная девочка. Обидится, наверное. Маршалл даже не удостоил его взглядом. Просто сухо ответил: — Переживёт. — Теперь у меня станет на одну фанатку меньше. — И ты тоже переживёшь. Маккуин заблокировал телефон, отложил его на другую половину стола, даже не посмотрев на него, и абсолютно невозмутимо взял в руки кружку с кофе. — Я даже не успел заценить другие её фотки. — Как ты там говорил? — Маршалл прищурился, на секунду склонив голову набок, будто бы в раздумье, но в его взгляде мелькнуло что-то откровенно насмешливое. — «Блондинка, голубые глаза, красотка»? Тебе не жирно, а, Джекс? — Я просто шучу. — А по-моему, ты просто пытаешься прощупать, насколько меня хватит с этими идиотскими подколами. — Нет, ну знаешь, приятно ощущать себя востребованным. — Твоё эго — это просто пиздец. — Потому что я охуенный, и все это знают. Маршалл со смешком закатил глаза. — Я уже начинаю скучать по периоду, когда ты больше молчал, чем говорил, и вёл себя как травмированный подросток. — «Травмированный подросток»? Серьёзно, Маккуин? — Это был такой экстаз, — добавил он с мечтательным вздохом. — Постоянное молчание, тишина, никто не пытается свести меня с ума своими идиотскими шуточками и попытками вызвать ревность… Просто блаженство. Он покачал головой с изумлённым видом, и в тот момент, когда Маккуин потянулся за своей кружкой, резко дёрнул её на себя, отодвигая на другой край стола. Выдержал этот абсолютно спокойный взгляд, когда Маршалл проговорил: — Ты как ребёнок. — Ты так часто об этом говоришь. Тебе так нравится спекулировать на тему возраста? — он чуть сощурился, глядя на него с ленивой усмешкой. — Открываешься на молодых, пока страдаешь от кризиса сорока лет? — Даже если и так, то ты, возможно, самая худшая часть этого кризиса. — «Возможно»? Детка, неужели ты всё ещё сомневаешься? Маршалл вскинул бровь, скептически глядя на него. — «Детка»? Опять? — А что тебе не нравится? — Мне не нравится тот факт, что ты не дорос. Джексон весело улыбнулся, раскидывая руки. — Я боюсь, Маккуин, что я не то чтобы когда-то стану старше тебя. Так что, детка, расслабься и получай удовольствие. — Боже, помоги мне, — он тяжело вздохнул, а Джексон с самодовольной ухмылкой откинулся назад, сцепив руки за головой. — Да брось, детка. Маршалл со стоном закатил глаза, потянувшись за своей кружкой, случайно задев его плечом. — Никогда не любил все эти идиотские прозвища и уменьшительно-ласкательные. Звучит так, будто с ребёнком общаешься. — У тебя вечно всё упирается в детей. Знаешь, я реально начинаю переживать над тем фактом, что мне было всего двадцать один, когда мы впервые потрахались. Может, это неспроста, а? Разница в четырнадцать лет и всё такое. — Это ты затащил меня в постель. — И что? — Джексон ухмыльнулся шире, поглядев на него с прищуром. — Секс был? Был. Ты сопротивлялся? Я не припомню. — Это не аргумент. — Ну как же? Ты согласился, не сопротивлялся, значит, ответственность полностью на тебе. — Ты правда хочешь сказать, что это я тебя соблазнил? Джексон небрежно пожал плечами, лениво опираясь локтем о стол. — Ну, технически, ты меня не остановил. Маршалл прищурился, прищурившись и повернув к нему голову, уже не пытаясь дотянуться до кружки. В его глазах что-то промельнуло… — Знаешь… если задуматься, ты ведь действительно был хорош. Маршалл произнёс это небрежно, как будто даже без особого интереса, но голос его лёг ровно, плавно, с ленивой тягучестью, от которой что-то глухо дрогнуло внутри. Джексон чуть нахмурился, сначала не придав значения, но потом уловил в этом что-то ещё. Какую-то тонкую, почти невидимую нить, за которую его только что мягко, но уверенно потянули. Он должен был сразу разглядеть подвох. Но он просто улыбнулся, медленно, почти автоматически, позволяя этой фразе осесть где-то в груди. — И с чего вдруг такие признания? Маршалл не ответил сразу, лишь чуть повёл плечами, и Джексон поймал этот взгляд — лёгкий, чуть рассеянный, но при этом точно не бездумный. Он был внимательным. И этого хватило, чтобы дыхание у самого Джексона сделалось чуть глубже, едва заметно. — Ты был таким настойчивым, дерзким. Точно знал, чего хотел. Слова, тон, вся подача — всё это звучало так, будто это просто очередное ленивое замечание, но что-то в этом чувствовалось иначе. Чуть теплее. Чуть ближе. Как будто нечто обволакивающее и несерьёзное одновременно. Джексон слегка улыбнулся Он не был уверен, с чего вдруг вообще такая внезапность, но повёлся. — Я знаю. Ему даже не нужно было смотреть, чтобы чувствовать, как по плечу Маршалла скользит мягкий свет из окна, очерчивая выглядывающую из-под воротника ключицу, подчёркивая каждую черту лица, заставляя эти голубые глаза казаться чуть глубже, чуть мягче. — И не только в этом. Чуть прищуренный взгляд, лёгкий кивок, почти невесомая улыбка, плавная, но при этом уверенная. Джексон залип. — Да? Продолжай, мне нравится, куда это идёт. В нём что-то зашевелилось, тёплое, тайное, то самое ощущение, которое он не раз ловил на себе раньше, когда Маккуин говорил с ним именно таким голосом, когда его интонации, обычно такие твёрдые и чёткие, вдруг становились мягче, медленнее, плавнее. Это было безошибочно. Это всегда цепляло. — Некоторые вещи с тобой было… — слишком идеальная пауза, слишком хорошо выверенная. — Особенно приятно делать. — Как приятно знать, что ты это помнишь. — О, я многое помню. Он знал, что ведётся, но всё равно позволил себе ещё чуть податься вперёд, позволил пальцам расслабиться на столе, позволил себе зацепиться за этот прищур, за это ленивое движение рукой, за всё это ощущение, которое, кажется, сейчас только и существовало в этой комнате. — И что же было самым приятным? Секунда. Маккуин смотрит, будто оценивает что-то, будто взвешивает в уме… И резкое движение — он подцепил кружку, откинулся назад, сделал медленный глоток кофе и будничным, почти скучающим голосом бросает: — Смотреть, как ты ловишься на это раз за разом. Что-то внутри Джексона мгновенно рушится. Всё, что только что поднималось, цеплялось, распускалось тёплой тяжестью под рёбрами, срывается вниз, и он почти слышит внутри себя этот глухой хлопок. Он моргает. Медленно. Понимает. Прокручивает всё назад. Осознаёт. Потом закатывает глаза, делает медленный выдох и откидывается на спинку стула, качая головой. — Я ебал твой рот, Маккуин. Слова слетели с губ медленно, почти лениво. Чувство, которое застряло где-то в груди, жгущее изнутри, ещё не до конца угасшее после того, как его так искусно провели, выдернули из этого момента, оставили посреди пустого пространства, где только что было так чертовски тепло. Маршалл усмехнулся — коротко, легко, с этой ехидной ноткой, в которой не было ни капли злости, только довольное самодовольство. — Какая жалость, что это даже не оскорбление. Он уже приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, возможно, парировать, возможно, развернуть это обратно в свою пользу, но… Маршалл уже поднялся, плавно, без суеты, с той лёгкостью, от которой внутри что-то сжалось сильнее, и даже не глядя на него, отмахнулся, бросая через плечо: — Всё, хватит с тебя. — Ты думаешь, ты можешь просто так взять и уйти после всего этого? Маршалл даже не замедлился, даже не посмотрел на него, только коротко бросил через плечо, спокойно, буднично, так, будто это даже не подлежало обсуждению: — Да. Он проклят.
