Бу(испугался не бойся)блик

Андрей утыкался лицом в полотенце, скрывая раскрасневшиеся глаза от публики, вспышек камер, судей, и в левой руке сжимая теннисный мяч, будто намереваясь выжать из него весь сок, как из переспелого апельсина. Шершавое покрытие мячика почти царапало и без того погрубевшие ладони, те чесались в самой середине, а зуд этот было не прекратить, не избавиться от него, только если укусить самого себя, как в детстве, как собака, как сломанный игрушечный робот. Мимика, тремор в пальцах, брови взведенные, все выдавало эту панику и отчаяние во всем существе теннисиста. Волосы прилипали к взмокшему лбу, а ресницы склеивались между собой. Навязчивое ощущение, противное и мерзкое, пик тревоги, взгляд в пустоту, слизь, распространившаяся по легким, горлу, создавая ком, то состояние, когда единственная мысль: «хватит, пожалуйста, хватит». И мысль эта захватывает разум, походя на метастазы раковой опухоли, она словно мольба Богу, которого не существует, это просьба вернуться домой, зная, что дом вчера сгорел дотла и там тебя уже никто не ждет. Ужаснее всего, что он бы согласился на любую физическую боль, да на ту же неоплазму, как бы это не звучало, лишь бы не быть здесь и сейчас. Если это хоть немного снизит тревогу, то давайте контракт, ручку, он подпишет не задумываясь. Рублев, как ему казалось, больше не мог. Он не знал, как и что спланировать дальше, не то, что про будущее, карьеру, какой там завтрашний день, его бросало в дрожь от осознания, что придется жить еще целую секунду. Все это тянулось невыносимо медленно, будто смакуя и пережевывая по двадцать раз, как прописывал доктор, чтобы потом выплюнуть проигрывавшего Андрея, оставляя мучится и смотреть как его место в рейтинге постепенно утекает вниз. Когда-то пятая ракетка мира старается сам себя успокоить, обнимая собственные плечи, нашептывая под нос ласковые слова. Он так долго не слышал их, что почти забыл, как они произносятся. Зато, на регулярной основе получал комментарии, что нужно больше тренироваться, что работает он недостаточно, что надо оставлять спорт, ведь лучше он уже ничего не покажет, что он позорит страну, себя и весь теннис в принципе. Мысли продолжали роиться, трепыхаться, образовывая огромный комок в горле, не давая вздохнуть, а пытаться остановиться уже не было возможности, тормозная система отказала. На нежной коже появлялись синяки, по-хорошему нужно было выпить таблетки, которые купил Саша, ведь Сашу задолбали истерики Андрея, его вечно печальные глаза, постоянное желание все испортить, всё его это показушное давление на жалость. Саша ненавидел нытиков, а Андрей это знал, поэтому добровольно глотал пилюли, запивая небольшим количеством воды. Он был правда благодарен Бублику, благодарен за все те эпитеты, что применял казахстанский теннисист к нему, на протяжении тех нескольких месяцев, что они были вместе. Москвич совсем не понимал, зачем он нужен Александру, почему тот терпит его, и продолжал возводить в абсолют каждое негативное, как ему казалось, действие партнера. Он ведь только этого и заслуживал, да? Их отношения были похожи на теннис, вечная борьба, страсть, скорость, а Рублев проигрывал, на невынужденных ошибках, на пропущенных мячах и в сотнях брейк-поинтов, впрочем, это придавало лишь большей схожести.   Не было никакой загадки в том, почему они все еще вместе, основывалось это на единственном предположении, что младшему конец, если Бублик уйдет, бросит его, ведь никому Андрей был не нужен и гатчинец делал огромное одолжение этой связью в принципе. Забытая игрушка под дождем, так ведь было в том стишке? Он достоин именно такого отношения. И если честно, был готов научиться существовать в мире с хлопками дверью, битьем посуды, глухими рыданиями в ванной одного, пренебрежительной усмешкой другого, критикой на завтрак, пощечиной на обед и сексом на ужин. Рублев правда устал, устал настолько ужасно, что валился с ног, ему хотелось упасть, больно ударившись грудной клеткой, выдохнуть и закончить этот сет, выиграть наконец, признать, что ему лучше, что солнце греет кожу, подсвечивая веснушки, а не прожигает сетчатку. Ему как кислород нужна была нежность, почти граничащая с жалостью, какую многие презирают.  Надо было только определиться с тем, что для него эта партия и с чем конкретно надо заканчивать, то ли со спортом, то ли с отношениями, то ли с жизнью. Андрея до смерти пугала, испепеляла практически мысль, что он обрекает своего человека на эту связь, позорит их двоих, тем насколько сам является ничтожеством. Недостаточно старается, может, или делает все не так как требуется, вновь приближаясь к тому, чтобы все испортить. Он не хотел быть обузой, балластом, мешаться под ногами. Не хотел, но и иначе не мог. Оставалось только прятать глаза в хлопок ткани, покрываясь мурашками, сидя меж рядов шкафчиков для одежды. Он не был готов вставать сейчас, с дыханием все еще были проблемы, руки ныли, теннисист понимал, что даже в таком состоянии не хочет домой. Только одна мысль об уничтожающем взгляде от любимого человека и плечи дрожат сильнее, а в груди появляется мерзкое ощущение холода и сырости, за которое стыдно. 
Ответственность. Он несет ответственность за свою игру, свои отношения, свою жизнь. Вот только все успехи просачивались сквозь пальцы, словно песок, а неудачи копились тяжелым грузом. Несправедливость. Горькая и грязная, он взаправду любит, или заставил себя в это поверить? 
Андрей силился убежать от реальности, спрятаться где-то в глубине себя, где безопасно, не страшно, там куда он сбегал в детстве, когда паника охватывала его слишком сильно. 
В раздевалке пахло резиной, еле различимым запахом пота и каким-то спреем, отдающегося резкостью. Батареи грели плохо, так что долго сидеть на скамейке в одних шортах было не лучшим решением. Но за дверью журналисты, тренер, терапевт, фанаты, ненавистники, все кто угодно, главнее тот человек, который точно не придет. 

Сил больше нет, они потрачены на игру, нервы, на мысли и вечную схватку с самим собой. Темнота окутывала его, выдохи сокращались, теннисист хватается за горло, пытается откашляться, но тело предательски теряет способность набирать кислород, на языке соленый привкус, щеки горят, а пряди рыжие путаются в собственной пятерне. Он не достоин. Он не достоин тут сидеть, быть, находиться, существовать. Это как с собаками. Собака бегает за мячиком, собака лижет бьющую руку, собака подыхает в одиночестве. Он готов рычать, он знает команду «место». 
Андрей ничего не видел перед собой, а кровь стучала в ушах запредельно громко, он лежал на полу, от ногтей на коже виднелись следы, голова болела, будто мозги взбивают дрелью, а из глаз градинами лились слезы. Проиграл. Снова. 
И как он ухитряется? Просто отбивать ракеткой мяч не может, о чем тут говорить? Золото волос сжимается в дрожащей пятерне, он жмурится, надеясь, что это все ночной кошмар и все скоро станет хорошо, хотя здравостью понимает: слишком многое надо исправлять, чтобы стало хоть немного лучше, а сил уже совсем нет. 
Он поджимает колени к себе, кусает запястье, между шкафами и скамейками становится душно, приторно почти,хочется чтоб его никто не видел, не помнил, хочется вернуться в далекий год, не родиться, остаться несбывшейся мечтой родителей, но весь мир не будет знать, не будет предполагать что где-то есть теннисист Рублев-младший. 
В дополнение к состоянию полной ваты, которое вызвал все еще бушующий срыв, приходит страх. Москвич не может представить как заставит себя поднять взгляд на Сашу, не может представить, чем и каким образом он сможет искупить эту вину, точно также не может и придумать что скажет партнеру. Ну не может же он просто прийти и сказать, мол «да, я опять все упустил. Все наши усилия напрасны, и вообще это выглядит, будто я ничегошеньки не ценю, но мне пофиг, я снова проиграл». Он сжимается почти в комок, в плечах дрожит крупно, зажмуривая мокрые ресницы, в голове воцаряется тишина, пока не происходит громкий хлопок, будто бы взрыв. На деле оказывается только нежное касание по плечу, Рублев не силится открыть глаза, сердце от страха пропускает удар, а в животе все сжимается. ⁃ Андрюш? Этот голос, невероятный, доводящий до дрожи. Чужие руки приподнимают его, прижимают к теплым плечам, дают возможность зацепиться, сжать ткань толстовки стертыми в кровь пальцами. Голос ломается, дрожит, надрыв этот смысла нет смысла скрывать. ⁃ Прости, прошу, я не хотел, я старался, правда, я не знаю как, не знаю, прости, пожалуйста. Тараторит, чувствует как его ближе тянут, по голове гладят, а затем аккуратно с щек дороги влажные слез стирают. ⁃ я знаю. Давай успокаиваться, выдыхай. Присаживается, не без помощи, вспоминает как дышать, шаг за шагом, вдох за вдохом, на грудной клетке покоится ладонь, возвращающая спокойствие, забирая панику, постепенно утекающую как страх и буря внутри. ⁃ прости, пожалуйста, - уже спокойнее выговаривает москвич, чуть запрокидывая голову. ⁃ тебе не надо извиняться, - Саша говорит тихо, продолжает следить за дыханием теннисиста, тревожно бегая взглядом, подмечая синяки, ранки маленькие, последствия разорвавшейся бомбы. - проиграл и проиграл, с кем не бывает, о чем разговор, это не меняет жизнь. Андрей глаза покрасневшие поднимает наконец, впервые будто Бублика видит, взъерошенного, напуганного, забывшего дома очки. А в голове диссонанс. Всю жизнь же слышал, только одно и то же, но не может привыкнуть к отсутствию такой, практически запрограммированной в своей голове другими людьми, реакции у партнера. Да, конечно, этот человек общается почти всегда на русском-матерном, да, бывает резким, да, страшно бывает от того как голос повышает, но тут же осечка. Он никогда не называл Андрея слабым, никогда не осуждал, не говорил, что тот ничтожество, как это делали, например, родители, тренера, соперники, комментаторы и прочие, и прочие. Он не заставлял Андрея быть теннисистом, а делал все, чтобы тот был собой. Был человеком, который любит мороженое, гулять, смеяться, ходить на концерты, смотреть мультфильмы, пусть и в таком взрослом возрасте. Невозможно было привыкнуть и осознать за одну секунду, что тебя просто принимают таким какой ты есть. Забирал ли кто-нибудь до этого Андрея с матча, помогая успокоиться ? Нет. Ждал ли после сессий с психотерапевтом, заезжая потом в магазин за всякими приятными мелочами? Нет. Покупали ли ему в аптеке антидепрессанты, просто потому что самому идти стыдно? Нет. Обнимали ли каждый вечер, пережидали ли терпеливо каждый срыв, сидели ли рядом каждую бессонную ночь, помогали ли восстановиться после особенно неудачных матчей без какого-то осуждения? Нет. А Саша делал все это с такой простотой, с такой легкостью, пусть иногда тяжело вздыхая, будто готовился к этому всю жизнь. - ты не меня не злишься? - тихо переспрашивает Рублев, спустя короткую паузу. Александр молчит, чуть улыбнувшись аккуратно, затем прядку рыжую за ухо заправляет, на плечах оставляет ладони. ⁃ конечно не злюсь, дурак. - он говорит это без капли агрессии или сарказма, нежно совсем, а потом чуть погодя, уже тише - я тебя люблю, не за твой рейтинг в ATP или твои невероятные бекхэнды. ⁃ А за что тогда? - тихо переспрашивает, будто боится спугнуть, почти наивно. ⁃ Просто так. Мне не нужна причина. Жмет плечами, улыбнувшись, а у Рублева сжимается сердце, только на этот раз от искрящегося счастья, в которое он пока не разрешает себе поверить. То есть, получается, если он все правильно понял, его можно любить априори? Без какой либо выгоды, без какой то цели, не за заслуги или титулы, а вот так, безпричинно. То есть, ему не нужно выслуживаться? Пытаться заполучить чужую любовь, внимание и желание быть рядом? То есть, можно быть просто любимым? Просто так. Саша кивает, будто прочитал чужие мысли, встает, становясь в глазах Андрея огромной горой, достает из шкафчика теплую кофту, с характерной галочкой и надписью «play for the kids», накидывает на плечи Андрея и ставит на прогрев машину, через приложение в телефоне. Страх куда-то улетучивается, пропадает, дыхание восстанавливается, москвич отпускает ситуацию, что для него странно, ново слишком. Как ему не винить себя? Как не получать осуждающих взглядов? Как не наказывать себя? ⁃ пойдем, тебе надо отдохнуть. - цепляется за руку, покрытую татуировками, цитатами, всем, что Александр постарался запечатлеть на себе. - не волнуйся, я тебе не дам упасть. И на смену всему балагану в рыжую голову приходит спокойствие, аккуратное, шелковое почти. Он не даст упасть. Он будет рядом, будет самым нежным человеком, как бы Андрей не боялся увидеть в нем монстра, которого временами представлял, наученный горькой жизнью. Взлохмоченный, в рублевской футболке, явно следивший за матчем онлайн, сонный почти, он приехал как только смог, жалея только, что любимый запретил приходить на свои матчи. Да, возможно, для Андрея загадка, почему Саша продолжает выбирать его, при всех вводных и следующих. Но возможно ответ прост: Саше вовсе не нужна причина. Он просто любит, и все.