Оставь себе

      Стакан с остатками коньяка летит в стену. Он запущен с такой силой, что моментально разлетается на мелкие осколки с невероятным грохотом. Соседи за стенкой, наверное, подскочили в кровати. Но Левину плевать. У него паршивый, даже скорее дерьмовый день. Нужно называть вещи своими именами. И так уже несколько дней подряд, во время которых Максим не может забыть. Его обошёл сопляк вампир. Да ещё и с таким отрывом. А в спину дышала Лиза, прости господи. Святоша с демонами в глазах. Макс их видел, он им подмигивал, а те хитро скалились в ответ. Они Лизу сожрут, точно сожрут, надо только подождать. А Левин сожрëт, вырвет зубами язык у чертовой колдовки. Заявилась на финал, ходила там как хозяйка, плевалась ядом. Распускала руки. Левин знает, где эти руки бывали. Равно как и этот язык. Шипела ему в лицо, как змея, порола откровенную чушь.       Сука.       Он её в порошок был готов стереть прямо там. И ссыпать в её чертов пакет с “дарами”. А потом сжечь на погосте. Сдержался только чтобы за неё не стали заступаться. Она же женщина. Левин усмехается, царапая ногтями щетину, желая стереть с лица остатки её энергетики. Он Изосимовой такое унижение не простит. А Ангелина это знает. Они слишком давно знакомы, чтобы друг друга прощать. Прощение — это ведь доверие, это надежда на то, что человек исправится. Максим не то что не доверяет Ангелине, он на её могилу плюнет. А она на его спляшет. У них демоны давно породнились, ещё там, в долгих часах на болотах и погостах. И в долгих часах в кровати, когда Изосимова под ним извивалась. Поэтому он точно знает, что никто друг друга не простит. У них осталась только месть. Демоны Максима облизываются, клацают зубами, требуют отмщения, требуют показать Ангелине, кто здесь хозяин. Левин пьян, но знает, что принял бы это решение в любом состоянии. Коньяк просто подогрел его гнев. Месть — блюдо, которое подают холодным. Но месть Максима — пламя. Он в нём сожжёт колдовку.       Левин набрасывает на домашнюю футболку, пропитавшуюся сигаретным дымом, разлитым коньяком и тёмной злостью, куртку и вызывает такси. Он в Питер вернулся почти сразу после съëмок финала и пил несколько дней, то ли пытаясь успокоиться, то ли заполняя себя до краёв ненавистью. И Максим знает, что Изосимова тоже в городе. Демоны друг друга чувствуют. Адрес Ангелины он помнит наизусть, ночные дороги почти пусты, и Макс добирается быстро.       Металлическая дверь выдерживает его резкие, сильные удары. А жаль. У кого-то из соседей лает собака, испуганная громкими звуками. Левину плевать, спят ли люди, спит ли Изосимова. Хотя он знает, что не спит. — Открывай, — хрипло рычит Максим, снова обрушивая на дверь удары.       Ангелина после финала ходит бесконечно довольная, скалится на любое упоминание Левина и гулко хохочет в ответ на вопрос о том, что между ними. А между ними в прошлом сотни часов совместной работы, в которой они забывали обо всём земном и растворялись в общей магии. Между ними — горячий и грязный секс, где он ставил её на колени одним взглядом, где вёл себя как хозяин, брал её где угодно и когда угодно, в любых позах и состояниях. Порой он позволял себе вольности вроде того, чтобы капать на её белую кожу чëрным воском ритуальных свечей или отхлестать плетью до кровавых дорожек. Между ними — сотни ночей в его квартире, где она подчинялась и по его приказу целовала, сосала, лизала. Она многое делала по его приказу…       Изосимова вспоминать о том времени не любит, потому что теперь она повзрослела, стала умнее, стала сама хозяйкой своей судьбы. И появления Макса в своей жизни она совсем не ждала. Она даже в тюрьму письма ему перестала писать, чтобы оборвать все нити, что их когда-то связывали. А он вышел из колонии и заявился в битву, и снова, чëрт возьми, заимел небывалый успех — такого она видеть не хотела. Чего она ожидала, влепив ему пощёчину при всех, знает один лишь чëрт, но Ангелине было жизненно необходимо показать, что теперь она хозяйка, теперь он будет ей служить и потакать. Но что-то в голове беспрерывно шептало, что добром эта выходка для неё не кончится.       В один из тихих Петербургских вечеров, когда Изосимова в почти распахнутом домашнем шёлковом халате пила вино и слушала музыку, в её дверь постучали. Ну как постучали? Начали беспорядочно и громко тарабанить. Ангелина подошла к двери, заглянула в глазок и увидела старого приятеля. Он буквально бесновался и кричал, чтобы она открыла. Можно было бы вызвать полицию и отправить его в отделение, но полицию нужно ждать, а соседи могут заснять пьяного буяна и, чего доброго, выложить в интернет — проблем потом не оберëшься. Ангелина тяжело вздыхает и резко распахивает дверь перед самым носом разъярённого мужчины.       — Ну чего ты народ пугаешь, Макс? — совершенно спокойно спрашивает Изосимова, впуская колдуна в квартиру. — Мало того, что дебошир, так ещё и пьяница. Что с тобой заключение сделало? — вещает Ангелина, тщетно пытаясь воззвать к разуму Левина. Ответ не заставляет себя ждать.       Левин дверь за собой захлопывает с такой силой, что вздрагивает обувная ложка, висящая на крючке. Она тут висела столько, сколько он эту квартиру помнит. Изосимова ничего в своей жизни кардинально не меняет. А его-то, ты погляди, вычеркнула. Максим на Ангелину напирает танком, заставляя её отступать в глубь прихожей.       — Тюрьма мне помогла понять, что ты — сволочь, Изосимова. А ты свой титул подтвердила на сраном финале. Тебе кто разрешал себя так со мной вести, колдовка? Ты забыла, кто перед тобой?       Максим яростью буквально дышит, она капает с его губ, падает на кожу Ангелины невидимым ядом. А Левин наконец-то осматривает Изосимову повнимательнее. И замечает почти распахнувшийся на груди халат, видит на губах бордовый цвет вина. И заходится лающим смехом.       — Ждёшь кого, а, Гель? Неужели кто-то кроме меня на тебя позарился? Или ты так, сама с собою?       Ангелина пощёчину смачную отвесить хочет, но себя останавливает — она выше этого. Ей плевать, что там себе придумал Левин, она — свободная женщина и делает, что хочет. Ангелина разворачивается и, начиная удаляться вглубь квартиры, кидает:       — Ты испортил мой единственный выходной. Так что, будь добр, когда будешь уходить, захлопни за собой дверь.       Спина ровная, грудь красиво обнажена, а голос полон уверенности. Такой Ангелины Левин ещё не видел.       Максим смотрит ей вслед и чувствует, как к ярости примешивается возбуждение. Всегда с ней, блять, так. Особенно последнее время, когда она ворвалась в эту проклятую битву, когда пришла на этот чёртов финал. Изосимова изменилась, и Левин против воли признаёт, что ему это нравится. Но он всё равно сильнее. Он всё равно хозяин. Поэтому нагоняет Ангелину в два шага, хватает за руку и прижимает своим телом к стене. Чеканит слова ей прямо в губы.       — Никогда не поворачивайся ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю. Не беси меня ещё больше, Изосимова.       А она смотрит Левину прямо в глаза честно и открыто и заливисто по-ведьмински хохочет. Изосимова не была бы Изосимовой, если бы испугалась.       — Остынь, Макс, — она проводит ногтëм по его небритой щеке. — Я уже не молоденькая девочка, которой ты мог помыкать. Я — свободная взрослая женщина. И больше не твоя.       Её голос спокойный и ровный, а слова бьют наотмашь, шаг за шагом приближая Левина к бешенству.       И Максим своему бешенству, своим демонам сдаётся. Он давно хотел это сделать. Левин размахивается и бьёт Изосимову по щеке, а потом прижимает её за горло к стене и шипит на ухо:       — Моя. Моей была и моей будешь. Не забывай, что я из тебя ведьму сделал. И не забывай, что ещё я с тобой делал. Или тебе нужно напоминание?       Ангелина от удара отходит быстро. Губа рассечена, из неё сочится кровь, но Изосимова хрипло смеётся и выплёвывает слова мужчине прямо в лицо:       — Иди нахуй, Левин. Ничего хорошего в моей жизни от тебя не было, и всё, чем я тебе обязана, — это традиция да сеансы с психологом. Так что к чёрту пошёл, козёл безрогий!       — Сука.       Этого ей Левин не простит тоже. Поэтому сжимает горло сильнее и впивается в её губы. Размазывает кровь, слизывает её и рвётся языком внутрь, кусая и так раненую плоть. Ангелина может сопротивляться, но Максим своё возьмёт. Её возьмёт. Потому что она — его.       Левин грубо хватает колдовку за руку и тащит в спальню. Там он бросает её на кровать и моментально наваливается сверху, ставя колено между разведённых ног. Халат он буквально рвёт, хотя тот и так был распахнут. Сильными пальцами сдавливает подбородок Изосимовой и смотрит в эти порочные, блядски красивые глаза. Видит, видит в них демонов, чувствует их. И пелену видит. Не его она, как же. А реагирует по-прежнему.       — Ты мне принадлежишь. Геля. — ухмыляется. А это его “Геля” пропитано ядом и похотью. Когда-то он говорил это даже ласково. А сейчас… сейчас “Геля” — подтверждение его превосходства.       Изосимова хрипит, сопротивляется, но, чëрт возьми, льнëт к нему всем телом, касаясь бëдрами его торса, вжимается в его колено своей разгорячëнной и влажной плотью. Ангелина его ненавидит и презирает, но, блять, хочет чертовски. Всё внутри разгорается тем огнём, который он зажёг в ней когда-то.       Она буквально чувствует, как желание начинает сосредотачиваться и стекать по его колену. И ей было бы чертовски стыдно, если бы он не знал её, но он знает, а потому она смотрит в глаза Левина и трётся о его колено, глядя в глаза и преступно хохоча.       Левину глаза застилает звериное возбуждение. Он даже сквозь джинсы чувствует, насколько Изосимова горячая. От Левина тащит сигаретами, перегаром и похотью. Изосимова своим собачьим чутьём это ощущает и заходится ещё более громким хохотом. Максим рычит, за считанные секунды стягивает с себя одежду и снова нависает над колдовкой. А потом без предупреждения грубо входит в неё двумя пальцами. Он знает, что Изосимова давно готова. Он бы трахнул её сразу, тем более что сам еле терпит, но Левину нужно, чтобы Ангелина прочувствовала на себе унижение. Левину нужно, чтобы она просила.       А Ангелина это прекрасно знает. Знает и молчит. Точнее сказать, стонет в полный голос, двигаясь в такт его движениям и насаживаясь на длинные мужские пальцы всё сильнее и глубже. Она откидывает голову назад и кусает губы до крови, а острые ногти впиваются в крепкие плечи Левина. Чëрт возьми, когда он успел так накачаться? Ангелина ловит себя на мысли о том, что, попроси он нормально, она вполне могла бы и сама согласиться сойтись, теперь же она будет изо всех сил сопротивляться и делать вид, будто не хочет его.       Чёртова Изосимова. Максим хочет её до кипящей в венах крови. Хочет быть внутри, хочет выбивать из неё строптивость с каждым толчком. Её когти пантеры делают больно, но Максиму нравится.       Ангелина ногтями в его волосы впивается, вся сжимается вокруг его пальцев, содрогается телом. Ещё пара толчков и она обессиленно упадёт на кровать. Лишь бы Левин не останавливался.       Максим чувствует, что Изосимова на грани. И останавливается только поэтому. Вынимает пальцы и совершенно пошло, глядя прямо в глаза взбешëнной от неудовлетворения колдовки, их облизывает. Усмехается уголком губ и отстраняется совсем. А потом ложится на спину подальше от неё, вальяжно закидывает руку за голову и ждёт. Ждёт, упорно игнорируя собственные желания. Ангелина знает, что делать. Ангелина выполнит то, что хочет он, думая, что решила это сама.       А Изосимова бесится, Изосимова буквально ненавидит Левина. И делать то, что хочет Максим, не собирается совершенно. Она поднимается на четвереньки и подползает к нему, будто пантера перед прыжком. Остановившись рядом, перекидывает ногу через его бёдра и смотрит сверху насмешливо. Не будет она просить, она сама возьмёт. И Изосимова, глядя Левину в блядские глаза, опускается на его налитый член. Опускается медленно, желая помучить, сжимается вокруг.       Левин глухо стонет и рывком сгибается, впиваясь в чужие губы. Во рту снова привкус крови, и это действует на него как на голодного зверя. Левин не целует — он сминает губы, кусается, терзает. А потом снова падает на спину и сжимает руки на полной груди Ангелины, даже не пытаясь унять силу — сдавливает до боли. И резко двигает бедрами, входя глубже, задавая тот темп, который нужен ему.       А Ангелина насаживается на член Левина с таким остервенением, будто это она его трахает, будто это она сейчас в нëм, а не наоборот. Изосимова чувствует себя хозяйкой положения, хоть и стонет глубоко и зычно, хоть и позволяет ему за бёдра себя держать. Это она здесь власть.       — Чёрта с два, Изосимова, — хрипит Левин. Он Ангелину хорошо чувствует, а сейчас, когда они оба слишком уязвимы, когда вокруг вихрится тьма, когда их бесы лижут друг другу языки, Максим будто читает её мысли. И он колдовке верховодить не позволит.       Максим переворачивается резко, подминает под себя Ангелину и грубо двигается в ней. Он рычит ей на ухо, втрахивая в кровать, просовывает руку под её голову и сжимает спутанные волосы.       — Ты. Моя. Собственность.       А Изосимова лишь смеётся хрипло между стонами:       — Хуй тебе, Левин.       Левин её ненавидит. И вместе с тем понимает, что никто другой, сука, его так не заводит, как эта чертовка. Никто другой с ним так себя не ведёт. Никому другому он так сильно не хотел отомстить, скрывая за местью звериное желание обладать.       — Хуй, Изосимова, в тебе. И тебе пиздец как нравится.       Максим ускоряется, стонет, кусает шею колдовки, когда та запрокидывает голову. Кусает сразу до следов, до тихих вскриков Ангелины. Она может говорить что угодно, но берёт он её как свою собственность. Как свою личную шлюху. И он знает точно: Ангелине нравится. Ей всегда нравилось. И когда он говорил ей это вслух, наматывая волосы на кулак и входя в широко открытый рот, она только сдавленно стонала, явно соглашаясь. Согласится и теперь.       — Напомнить, как я тебя называл? — срывающимся голосом спрашивает Левин, делая ещё один резкий толчок бёдрами.       Ангелина протяжно стонет, откидывается назад, но сдаваться не собирается — ей нравится издеваться над Левиным, испытывать его на прочность. Изосимова хитро шепчет почти:       — Попробуй, если черти ещё память не отшибли.       — Сука, — снова выдыхает Левин. И звучит это даже почти восторженно. Сопротивляется Изосимова чертовски возбуждающе, Максим почти готов признать, что она имеет над ним большую власть. Но только почти. — Не отшибли. И тебе тоже. Потому что ты точно помнишь, как была моей шлюхой, Изосимова.       И Ангелина готова задохнуться от возмущения и уже почти набирает в грудь побольше воздуха, как Левин делает два глубоких коротких толчка, всё её мышцы сводит, всё тело сходит с ума, заставляя хозяйку застыть на пике и разлиться океаном влаги.       Левина надолго не хватает тоже. Он с громким стоном выходит из Ангелины и пачкает её простынь, вздрагивая всем телом. Дышит тяжело, вытирает со лба пот и тянется за джинсами, которые комом валяются у кровати. Достаёт подрагивающими руками сигареты и зажигалку и закуривает, падая на кровать спиной. Ангелина терпеть не могла, когда он так делал.       Теперь же Изосимова тянется к пачке и вытягивает оттуда сигарету для себя, поджигает её от Левинской, наклоняясь близко к его лицу:       — А ты чего пришёл то, чëрт старый? — хрипло смеясь, спрашивает Изосимова.       — Уму-разуму тебя учить, совсем от рук отбилась, — ухмыляется Левин. — А может соскучился, тебе как больше нравится? Геля, — добавляет он и смеётся, выдыхая дым.       Она морщится, то ли от этой дурацкой формы имени, то ли от его напускного веселья. Понять, что оно напуское, нетрудно — Левин не шут и не балагур. Левин — сумасшедший, безбашенный, но абсолютно серьёзный и собранный, когда дело касается чего-то личного.       — Я ждала, когда тебя выпустят, — тихо признается Ангелина, стряхивая пепел куда-то на пол. — Думала, что тебе пробили череп до основания…       Левин затягивается глубже и сжимает зубы. Он всегда ратует за честность, а в свой адрес её боится. Она его делает безоружным. Тем более честность Ангелины.       — Ты же знаешь, что он у меня каменный… Ангел, — старое, почти забытое прозвище вырывается само собой. Максим даже не сопротивляется. — Я ждал, что ты меня найдешь.       — Я за тебя боялась, — будто решившись на прыжок со скалы, шепчет Ангелина и, затушив окурок о край настольной лампы, утыкается Левину куда-то в шею.       — А я на тебя надеялся, — до шепота Левин не доходит, но голос у него глухой и словно трескается как сухое дерево. Он целует Ангелину в волосы и бессмысленно шарит взглядом по потолку. — Я тебя ненавижу, Ангел. А забыть всё равно не могу.       — Ты хоть себе не ври, — беззлобно усмехается Изосимова, но мысль не продолжает. — Я твоё веретено сберегла…       Ангелина прекрасно понимает, что для веретника значит его инструмент. Понимает, что её слова для него значат, может быть, больше, чем любое признание в любви, которого он от неë никогда не услышит.       Левин надтреснуто смеется. Лучше бы Изосимова их сберегла. И Макс делает то единственное, что может, чтобы показать, как эта женщина для него по-прежнему важна.       — Оставь себе. На Битве сильнейших отдашь. Ты туда всё равно попадёшь.       Левин встаёт, аккуратно отодвигая от себя Ангелину, так же зачем-то тушит уже погасший окурок о лампу и одевается. На Ангелину больше не смотрит. Потому что если взглянет ещё раз, больше не сможет убеждать себя в ненависти. Он уходит, закуривая ещё в квартире вторую сигарету и оставляя за собой запах дыма, а дверь на этот раз закрывает почти неслышно.       И лишь через полгода Левин увидит своё веретено в Ангелининых руках в Битве сильнейших. И мудрый оператор Коля покажет крупным планом тупой конец веретена, на котором, смешиваясь в причудливый узор, выжжены М и А. И лишь тогда Максим действительно поймёт, что она их всё-таки сберегла.