twisted devotion

Громкий звук мотора под корпусом транспорта, перебранные на подкорке нервы и несколько нарушенных дорожных правил. Чуе плевать. Если честно, как и многим на дороге, у которой загруженность в пору рабочей смены натянута, как и нервные окончания на нитках. Чуя может почувствовать, как его собственные нити ломаются, рвутся отвратительным треском и заставляют жмуриться из-за противной вспышки света машины напротив.        Он ненавидит себя за то, что не может объяснить, почему куда-то едет так поздно, почему мысленно сверяет внутренний навигатор и расчерчивает более краткий путь к бару и почему ему не плевать, хоть по всем канонам и должно было быть именно так. Хоть как бы он не пыжился кровью, Накахара все равно заходит в бар и это почти что точка невозврата, красная кнопка в стальном кейсе политиков и его личный приступ тахикардии из-за близко трущихся тел на танцполе и вне его.        Он мог себе соврать, что приезжает сюда чтобы отдохнуть. Он делает это для других, вверяя каждое число, что уходит в минус на банковском счету, или каждого человека, которого видит, каждую девушку, что мягко придерживает его за запястье, когда это уже его пятый бокал, который он пьет почти что залпом. Но он не может обмануть себя и от этого что-то свербит противным голосом бога разрушения у него под кожей и мысленно призывает его разрушить все это место до основания и даже больше — стереть точку с лица земли, оставив от людей не более чем пыль. Чуя отмахивается очередным движением шеи до хруста вправо и все так же смотрит в сторону бара.        Там за длинной стойкой не друг, даже не знакомый, но с каких-то неизведанных пор каждый раз звонящий именно Чуе.        Сначала рыжему казалось это не более чем совпадением, нелепой чередой или переизбытком чувств, которых у Дазая, о боги, не отняло за столько лет в мафии или не выжгло на слизистой порошком. Но видно это лишь в такие вот моменты, когда у обоих слишком много краски под кожей в смешанных чувствах, перебитых и раздробленных костях в белую пыль.        У них почти всегда неизменный расклад: Чуя смотрит — Дазай пьет.        И оба знают, что подходить друг к другу — ошибка, почти губительный расклад, но все равно идут. Даже если в относительно разных плоскостях, их души все равно переплетаются. Дазай шутит про верную дворнягу, которой звонит, даже если он уже видит Чую напротив, просто с другого конца зала. Подзывает. А Чуя, как и всегда, слишком быстро поджигается, как спичка, и бьет наотмашь. Хоть далеко и не отходит после никогда.        У них зависимость.        У каждого своя, но такая же, как и на полках травматологии, где в правильных местах выписывают таблетки расслабляющего вещества, которое мешается с кислым ядом желудка, который не принимал еды по меньшей мере пару суток.        По какой-то нелепой случайности вселенной их это устраивает. Точнее нет, но оба довольны жить в той реальности, где они могут «случайно» сталкиваться после конца и просто воспринимать это как данность. Где каждый уже ни за кого не отвечает. Пусть Дазай хоть передоз словит на своем ахуенном порошке, Чуе плевать.        Плевать же?        Эспер говорит, что да, но именно он же и тащится в бар и стоит там, напротив, наблюдая за — какое удивление — все еще живым не напарником. У Чуи сбитый ритм дыхания и тяжело в штанах каждый раз, когда он видит его. К черту. Кто он вообще такой? Предатель, мудак, скумбрия, каланча, бывший напарник, гений и сама смерть воплоти. Да кто угодно из этого гнилого мира и ее параллельной реальности, но это все еще чертов Дазай, что слишком сексуально запрокидывает голову над барной стойкой и стирает остатки синеватого в оттенках бара порошка на кончике носа.        Мудак — вторит себе Чуя.        Назвал бы красноречивее, ударил бы сильнее, так, чтобы выбило весь тот неон в радужке и вернуло к серому миру. В ту реальность, где живут все остальные, пожираемые буднями, но только один Дазай считает себя достаточно достойным, чтобы осуждать кого-то за попытку его выкрасить, при этом сам же и разливает банку самого алого оттенка.        Чуя чувствует, как его тянут вглубь. Он делает самую большую ошибку смотря под ноги, когда фантомно падает. Уже хорошо осведомлен, что будет втянут в страшные игры сознания, что будет приправлено этим отвратительным хрустом.        Знает, наверное, поэтому не думает, сколько алкоголя в нем или в партнере, сколько людей он целовал. Потому что сейчас он целует Чую и это все, что могло бы волновать рыжего, когда его губы кусают так, как ему нравится. Всегда ненавидел эту тонкую мысль о том, что именно Дазай, ебаный гений, который думает, что весь мир вокруг него одного и крутится, знает, как ему нужно, и как ему хорошо. От этого губы кривятся сами собой. Съёживает, подбирает, заставляет руки дрожать и цепляться за бортики раковины сзади. Дазай же, напротив, давит вперед и это — педаль газа в пол и по встречной автостраде.        На каждый шаг назад от Чуи шатен делает три вперед. Впервые. Больно ли Накахаре? Да. Будет ли ему похуй потом? Возможно.        Дазай тянет тонкие запястья в перчатках на себя, и это та картина, где он направляет пальцами себе в волосы и оседает на грязный пол клубного туалета. Тут не романтично и некрасиво. Тут грязно, пахнет ржавчиной, блевотой и они явно тут не первые. Чуя может заметить непонятно вытертые пятна на сколотой плитке и тут же мысленно чертыхнуться. Бар не из самых приличных, но зал точно лучше. Возможно, Чуя фантазировал о Дазае, отсасывающем ему прямо возле того самого злополучного длинного стола с синим неоном, где на него смотрели бы все девчонки, которых он пытался склеить. А возможно, эспер просто пьян, что ближе к правде, но дальше от здравого смысла.        В любом случае, это не его забота.        Дазай становится на колени не впервые. Он определенно долго играет, будучи ведомым, пьяным и разбитым одновременно. Чуя думает, что он удивительным образом заражает своей невменяемостью, потому что у самого ноги ощущаются ватой. Бинтованный падает лицом в промежность Чуи. Буквально. Прижимается щекой к плотной ткани обтягивающих джинсов и трется словно кот, измазанный в сметане. Ему нужно пару минут, чтобы от резкого перепада кровеносного давления не упасть в обморок. Было, проходили, Чуя тогда не оценил. Зато сейчас предельно выверенно Дазай скребет короткими ногтями по ткани на бедрах, а сам открывает рот, чтобы облизать чужое возбуждение.        Отвратительный — думает Чуя.        — Отвратительный, — тут же и озвучивает, запрокидывая голову назад и прикрывая глаза.        — Удивительно, что Чуе это нравится.        Ему не нужно этого видеть и обманывать себя, что хотя бы их секс не настолько уж и отвратителен. Ему не нужно знать, когда именно Дазай сделает шаг назад между тем, чтобы расстегнуть ширинку прям так зубами и немного раздраженно дергать его ремень. Он всегда это делает, и Чуя не хочет думать, что возбуждение у того всего лишь остатки наркотика в его организме, что он механически размазывает у себя на тыльной стороне ладони.        — Испачкаешь мне штаны — убью, — фырчит Чуя, ощущая, как Дазай прикладывается к его бедру, видимо, в поисках опоры.        Испачкает. Конечно. Теперь уже чисто специально из-за чего рыжий дергает ногой почти что ударяя по носу нахальному ублюдку. Это слегка сюрреалистично, что этот же ублюдок довольно открывает рот, чмокая губами и облизывает член Чуи по всей длине настолько легко, что его кончик языка останавливается только у головки и делает этот дурацкий щелчок. Чуя сам же кусает свой язык, лишь бы не материться, и по видимому, выкидывает остатки гордости.        Дазай слишком медленный, чтобы заставить Чую просто желать или стонать. Он скорее достаточно непрактичен, чтобы считать отсос чем-то интересно-забавным. Как игра. Наверное, поэтому он тратит кучу времени, чтобы облизать каждый миллиметр головки старшего, пройтись языком по уретре или слишком медленно выдохнуть, взяв глубже чуть больше половины.        Ужасно жестоко, как думает Чуя.        Забавно как думает сам Дазай. Он почти что может отчертить край чужой выдержки, когда он даже не притрагивается к члену Чуи, будучи после в миллиметре от него.        Удивительно, что Дазай, ненавидящий боль, но любящий грубость в сексе, и ему не важно, от него это исходит или от партнера. Хоть он определенно довольно мычит, обхватив головку губами, когда Чуя сжимает его кудрявые волосы на затылке. Этого и ждал. Он знает, что Чуя его ненавидит, поэтому и не любит давать ему желанного. Все равно сдается. Он каждый раз сдается. Наверное, потому Дазай расслабляет голову только сейчас, давая ему полное право толкаться и создавать темп, который ему был бы удобен.        Это все еще не идеально, потому что Дазай хлюпает слюной и выделяющейся смазкой, шуршит своей одеждой, скребет руками и откашливается с этой смесью во рту. При этом остается все еще слишком довольным, когда Чуя дает ему секунду на вдох, а потом толкается снова, доставая прямо до задней стенки горла. Саднит.        Рыжий дает Дазаю тереться о его же стопу в наполированных черных туфлях. Тут бы в пору сказать что-то вроде «и кто из нас теперь собака?», но не то, чтобы это правда волнует эспера. Наверное, по этой же причине их обоих не волнует, когда они беспорядочно толкаются туда-обратно, представляя ту реальность, где они не в туалете какого-то загаженного бара, а имеют чуть больше прав, чем просто определенно не сдерживать в середине горла чужое имя.        У Дазая саднит горло, у Чуи всегда сердце. Это очень разное, но так похоже по ощущениям от невысказанного между, когда они оба распадаются на части от оргазма и тут же склеивают себя вновь. Чтобы не было видно, чтобы не приняли за слабость.        Чуя отнимает голову Дазая от себя и бьет громкой пощёчиной, что в пылу смятого воздуха кажется слишком звучной. Вылетает в пространство, и когда Дазай шморгает носом и тянет воздух, сплевывая в раковину, а после снова тянется в карман за порошком.        — Если бы ты хотел сдохнуть, то выпил бы яду, — заявляет Чуя и кривится, смотрит на эту картину.        Дазай все еще с расстёгнутой собственной ширинкой, приспущенным бельем, стоящий на коленях перед рыжим, раскатывает по руке белый порошок и слизывает его широким мазком. Картина не иначе.        Отвратительно — напоминает себе Чуя. На удивление он все еще бьет и подбивает это все ногой так чтобы бинтованный свалился на задницу и рассыпал все, что пытался всунуть в себя второй дозой. Чуя ненавидит это. Ненавидит и себя, который думает, что это не нормально, что Дазай и наркотики в этой вселенной слишком близки чтобы втиснуться куда-то между ними.        Чуя отворачивается к раковине чтобы этого не видеть, но тут же остаётся прижатым. Приходится выставить руки так, чтобы упираться в белый материал и зашипеть.        — Ты совсем придурок что ли? — шипит эспер.        Его не волнует правильность поступков и их жизни, его волнует Дазай за спиной, что по какой-то причине не произносит ни одного едкого слова и обнимает так, что Чуя может подумать, что ему не все равно. Ложь. Им всегда будет плевать друг на друга. Как и в любой день. Ему не нужно это притворство, после того как он отымел не напарника в рот.        — Как давно Чуя не снимал перчатки? — почти что мурлычет Дазай ему у уха.        Чуя знает, что он что-то задумал, но, как всегда, недостаточно осведомлен, чтобы пресечь это на корне. Хоть и достаточно сообразителен, чтобы пнуть Дазая локтем, оставляя без ответа.        — Иди нахуй        — С радостью, только когда ты мне ответишь.        Их слова не ощущаются иначе в отличие от действий. Дазай пролазит руками возле талии Чуи, ведет по запястья, рисует свои узоры в разрезе горячей сухой кожи между рукавом и перчаткой. Это ощущается, как порезы, будто ножевое прям по сердцу, когда младший мурлычет у уха что-то неразборчивое с одним конкретным вопросом и пролазит пальцами под перчатку на ладони.        Чуя ненавидит это. Ненавидит саму мысль, что этот обмудок явно знает: рыжий скорее сам словит приход, чем признается как давно не снимал кожу с рук. Скорее сам размозжит себе мозги о стенки клетке пыточной, чем скажет, как он ненавидит тот момент, что Дазай всегда первый, кто его касается, кого он чувствует кожей на пальцах. Настолько ненавидит, что ноги снова напоминают вату и он неосознанно прикрывает глаза, сжимает челюсти. Врет, но по-своему. Не натурально.        — Ты знаешь, что можешь сделать это. Ну же. — подталкивает Дазай, потихоньку снимая чужие перчатки.        Он как маленького ребенка направляет, что трогать можно, а что нет. Ведет его рукой по поверхности рядом, по умывальнику в итоге поднимает так, чтобы прикоснуться самому. Упирается носом в самый центр ладони и тяжело тянет воздух будто бы только это, только сейчас в его руках и есть весь красочный мир. Что-то даже бубнит неразборчивое, пока у Чуи, кажется, под веками решаются вселенные, рождаются новые и умирают под визг чудовища в его голове. Молчит.        От способности Дазая холодно, в то время как Чуя всегда горит. Эмоцией, страстью, энергией, чем угодно с одним лишь условием: никогда не замолкающим голосом божества, говорящим разрушить мир. Но когда всё вспыхивает вокруг красным, почти что рушит и тухнет, то Чуя не слышит ничего и ничего не ощущает, и от этого холодный рой мурашек ощущается спасительной влагой, нежели дискомфортом. Он соврет, что не делает это намеренно. Эспер взывает силу раз или два, или три. Он даже почти активирует порчу. Сдается, потому что, очевидно, он сдается всегда только при одном человеке и откидывает голову назад Дазаю на плече.        — Вот так. — посмеивается Дазай и заводит руку назад, беря напарника в тиски. — Как ощущается?        — Лучше, чем чертов оргазм. — шипит Чуя в воздух, наконец чувствуя себя ближе к отметке «счастлив», чем когда-либо.        Плевать ему, что чертово возбуждение накатывает снова, плевать, что он чувствует стояк себе в бедро сзади и что у самого на губах расцветает шальная улыбка, сталкиваясь взглядом в зеркало с чужим.        — Если бы я хотел умереть, то выбрал бы тебя. — Потому что Дазай отвечает почти внятно, и Чуя даже может сказать себе, соврать, что он трезв. На их языке это почти признание, о котором они постараются уже завтра забыть.