mountain coast

      Предрассветный холодок цеплялся за оголённые лапы, но Ви почти не замечала этого. Она торопилась по промёрзшей тропинке, путаясь в длинных ушах, сбивчиво дыша. В кармане сарафана заветно шуршали два пакетика сахара — вчера он с гордым видом протянул ей целую пригоршню, словно это были не украденные подсластители, а драгоценные камни. «Для нашего стратегического запаса», — сказал он тогда, и в его глазах вспыхнула та самая редкая искорка, которую она коллекционировала и берегла, как талисман. Он никогда не опаздывал. А сегодня опаздывал. Уже на десять минут. Пятнадцать. Её уши, поднятые в напряжённой стойке, ловили каждый шорох в коридоре, но слышались лишь отдалённые шаги и смех, не принадлежавшие ему. «Его вызвали к директору, — убеждала она себя, глядя, как солнечный луч медленно ползёт по подоконнику, освещая пылинки в воздухе. — С ним заговорил преподаватель. Он просто проспал». Последнее было невозможно — Нейтан не просыпал никогда. Его внутренние часы были точнее швейцарского хронометра.       Когда стрелка на её часах доползла до отметки «+30 минут», в горле встал ком, горячий и колючий. Она поднялась, движения её были деревянными, будто кто-то за ниточки дергал её лапки. Подошла к автомату в холле, сунула монету. Аппарат урчал, пыхтел, и с шипением вывалился стаканчик с мутной, коричневой жидкостью «три в одном». Она сделала глоток — слащаво-пластиковый вкус обжёг язык. Это была жалкая пародия на кофе. На его кофе, который он варил на тайной горелке, пряча её от бдительных Львов, — ароматный, густой, с двумя кусочками сахара, которые он всегда приносил ей, как дань их ритуалу. Горечь разочарования была куда горче, чем эта бурда.       Столовая оглушила её гомоном и въедливым запахом подгоревшей овсянки. Ви пробилась к свободному столу в углу, чувствуя себя невидимкой, призраком, застрявшим между мирами. Она не притронулась к еде, лишь крутила в лапках стаканчик с отвратительным кофе, когда дверь с шумом распахнулась, впустив порцию свежего воздуха и... его.       На пороге стоял он. Нейтан. Слегка запыхавшийся, что для него было нонсенсом, равносильным панике. Его взгляд, холодный сканер, мгновенно выхватил её из толпы, будто она была единственным значимым объектом в этом хаосе. Он шёл прямо на неё, игнорируя всё вокруг, рассекая толпу своей бесшумной походкой. — Ви, прости, — его голос был низким, сбивчивым, в нём слышалось непривычное напряжение. — Ева поймала по пути, затянули с обсуждением проекта по структурному анализу. Я... потерял счёт времени. Он извинялся. Искренне. И от этого внутри всё оборвалось и заныло сильнее, чем от самого ожидания. Он пришёл. Он искал её. Значит, всё не зря? Она заставила себя поднять на него взгляд, натянув подобие улыбки, чувствуя, как дрожат уголки губ. — Всё в порядке, — её собственный голос прозвучал чужим, тонким, как паутинка. — Я тоже сегодня проспала, еле успела. Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, что-то дрогнуло — лёгкость, облегчение, будто он сбросил с плеч тяжёлый груз. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он потянулся и потрепал её между ушей, быстрый, почти братский, снисходительный жест. — Дурочка, — выдохнул он, и в этом слове не было обиды, лишь странная, отстранённая нежность. И, развернувшись, он пошёл к столику у окна, где его уже ждала Ева, отложив в сторону свой конспект.       Ви застыла, всё ещё чувствуя на шерсти прикосновение его пальцев. Оно горело, как клеймо. Она смотрела, как он садится рядом с пумой, как та что-то говорит, указывая длинным, изящным когтем на разложенные чертежи. И Нейтан погружался. Весь, без остатка. Его поза, его внимание, всё его существо было отдано работе, схеме, ей. Та самая глубокая, почти медитативная вовлечённость, которая раньше была их общей, сакральной территорией по утрам, теперь безраздельно принадлежала кому-то другому. — Эй, зайка! Выглядишь так, будто только что провалила экзамен по собственной жизни. Она вздрогнула, выброшенная из тягостного наблюдения. Рядом возник Майлз, его солнечная улыбка казалась сейчас неестественно яркой, как прожектор, выхвативший её из тени. Он уже сидел напротив, отодвинув её нетронутую тарелку с овсянкой. — Всё нормально, — пробормотала она, опуская взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Не похоже, — он покачал головой, и его морда выражала искреннее беспокойство. — Слушай, я без шуток. Ты же в курсе, что моя команда по ландшафтному дизайну — полные аутсайдеры? Нас все списали со счетов ещё на старте. Ви безучастно пожала плечами, её мысли всё ещё были прикованы к тому столу у окна. — Так вот, — Майлз понизил голос, становясь серьёзным, деловым. — Есть инсайд от Фреи. Жюри будет оценивать не только креатив и реализацию, но и художественную целостность, проработку. Эскизы, концепт-арты. А у нас с этим полный швах. Все рисуют как курица лапой. Кроме тебя. Я видел те зарисовки в студии, что ты оставила на прошлой неделе. Он посмотрел на неё прямо, его тёплые карие глаза были полны неподдельной решимости и веры. — Я не прошу, Ви. Я взываю к твоей художественной совести! — он улыбнулся. — Без твоего взгляда, без этого... твоего чувства композиции, мы обречены. Сдаться без боя? Я не умею. И ты не умеешь, я видел твои эскизы. Отказы не принимаются. Ты хоть понимаешь, что на кону автомат? Полгода без этих дурацких, нервных экзаменов по истории искусств! Последняя фраза задела её за живое. Автомат по её любимому предмету... Возможность спрятаться от стресса, уйти в себя, в книги, без постоянного давления. Возможность доказать... кому? Нейтану? Себе? Что она не просто «дурочка», которая сидит и покорно ждёт у окна, пока её мир рушится. — Я... — она сглотнула ком в горле, её лапки сжали стаканчик так, что хрустнул пластик. — Я не уверена, что справлюсь. У меня нет опыта. — Чушь! — Майлз лучезарно улыбнулся, видя её слабину, и его хвост задорно дёрнулся. — Твои наброски — это уже половина успеха. Решено! Первое собрание завтра, в мастерской за старым спортзалом. Сбежишь — найду. Спрячешься — выманю. От меня не скрыться!       Он встал, легко, по-спортивному, и похлопал её по плечу — теплое, ободряющее прикосновение, так не похожее на быстрый, холодный жест Нейтана. И скрылся в шумной толпе, оставив её одну с кружкой остывшей бурды, разбитым сердцем и навязчивой мыслью, что она только что совершила что-то необратимое, шагнула на неизведанную территорию.

***

— Коди, будь другом, сбегай в библиотеку, — Рейчел, вся в пыли и паутине, вынырнула из-за старого комода, который они с Коди тащили для декораций вечеринки. Её рыжая шерсть была испачкана, но глаза горели азартом. — Мне нужен винил. Любой джазовый. Для атмосферы. Без этого наш амфитеатр — просто куча брёвен. — Приказ принят, капитан, — отсалютовал Коди, с облегчением отряхивая лапы. Таскать мебель было явно не его стихией. Гораздо лучше он чувствовал себя с гитарой в руках. Библиотека встретила его благоговейной тишиной, пахнущей старыми фолиантами и воском для паркета. Он уже направлялся к отделу с музыкой, где на полках пылились раритетные пластинки, когда заметил её. Лису. Ту самую, тихую, Шерил, что всегда держалась особняком, будто несла на хрупких плечах груз всех мировых печалей. Она сидела в самом углу, уткнувшись в потрёпанный томик стихов, и казалась неотъемлемой частью этого застывшего, меланхоличного пейзажа. Коди, как магнитом, потянуло к ней. Ее тишина была вызовом его шуму. Он подкрался сзади, наклонился так, что его дыхание коснулось кончиков её ушей, и выдал свою коронную, стопроцентно обезоруживающую ухмылку: — Эй, а не видел тут кто сборник нот для расстроенной гитары и разбитого сердца? Срочно требуется для... ну, ты понимаешь. Для вдохновения. Шерил медленно, очень медленно подняла на него взгляд. Её большие, миндалевидные глаза, цвета сиреневого предчувствия, изучали его без намёка на насмешку, раздражения или восторга. В них была лишь глубокая, бездонная тишина. — Ты вчера играл, — тихо сказала она, и её голос был похож на шелест опавших листьев. — Возле старого клёна, у берега. Это было... прощание? С чем-то очень старым. Коди остолбенел. Вчера. Да, он сидел там, когда Рейчел в очередной раз, пусть и с долей шутки, обвинила его в несерьёзности, в том, что он никогда не говорит ничего «настоящего». И он играл. Что-то старое, грустное, отрывок из какой-то баллады. Он думал, что никто не слышит, что он один в этом шелесте листвы и плеске воды. А она... она не просто услышала. Она поняла. — Э... — он потерял дар речи, что с ним случалось раз, может, два в жизни. Его привычная, натренированная улыбка сползла с лица. — Это было красиво, — добавила Шерил, и на её обычно пасмурном, отрешённом лице на мгновение мелькнула тёплая, но до боли грустная улыбка. Она была подобна лучу солнца, пробившемуся сквозь тучи в ненастный день. — В этой музыке не было тебя. Того, кем ты притворяешься каждый день. Только правда. Горькая и чистая. Она снова уткнулась в книгу, словно не произнесла ничего особенного, не перевернула всё его нутро одним точным, тихим выстрелом. А Коди стоял, чувствуя, как эти простые, лишённые пафоса слова разрывают его на части, обнажая всё, что он так тщательно скрывал за дурашливой ухмылкой, за клоунскими выходками, за громкой, но пустой болтовней.       В этот момент из коридора, словно из другого измерения, донёсся голос Рейчел, громкий, требовательный, полный жизни: — Коди! Ты где, чёрт тебя подери? Мне срочно нужна помощь с этими чёртовыми гирляндами, я уже всё перепутала! Он отшатнулся, словно ошпаренный, вернувшись в реальность, которая вдруг показалась ему неестественно яркой и шумной. — Бегу! — крикнул он в пустоту, и он бросился к выходу, чувствуя, как щёки пылают огнём. Уходя, он на секунду, против воли, обернулся. Шерил не смотрела на него. Она снова была погружена в свой мир. Но её слова, тихие и точные, как скальпель, висели в воздухе, задевая какую-то потаённую, тщательно скрываемую струну. Струну, которую Рейчел со своим напором, энергией и прямолинейностью никогда бы не нашла и не смогла бы коснуться.

***

      Нейтан закрыл учебник по структурному анализу. Вечер в блоке №7 был непривычно, оглушительно тих — Коди ещё не вернулся, окончательно застряв в паутине гирлянд, ворчания и, возможно, чего-то большего, что витало в воздухе между ним и Рейчел. В голове, как навязчивая, заевшая пластинка, крутился образ Ви — её испуганные, виноватые глаза в столовой, её дрожащие уши, её жалкая, неуверенная улыбка. «Дурочка». Зачем он это сказал? Чтобы обесценить свою вину? Чтобы отгородиться от её боли, которая почему-то отзывалась эхом в его собственной груди?       Мысли о Еве были ясными, кристальными, как горный воздух. Она — вызов. Интеллектуальный партнёр, равный ему по силе ума и амбиций. С ней всё просто, логично и предсказуемо: общие интересы, взаимное уважение, схожие цели. Перспектива. Но они тут же перебивались другим, более простым, иррациональным и навязчивым вопросом: «Интересно, что Ви сейчас делает? Согласилась ли она на тот дурацкий проект с Майлзом?»       Он взял телефон. Тяжелый, холодный предмет в его лапе. Пальцы, будто помимо его воли, сами набрали сообщение: «Прости ещё раз за утро. Завтра всё будет как раньше. Обещаю.» Он смотрел на светящиеся строки. Они казались ему слабыми. Уязвимыми. Они нарушали тот хрупкий, стоический баланс, который он только что восстановил своей «нормальной», слегка снисходительной реакцией в столовой. Они открыто признавали, что её расстроенные глаза, её молчаливые упрёки имеют над ним власть, что его внутреннее равновесие зависит от того, пьёт ли она кофе с ним или в одиночестве. Этого допустить было нельзя. Контроль — превыше всего. Контроль над ситуацией, над другими, над самим собой. Палец легонько провёл по экрану, стирая текст. Он отложил телефон на тумбочку, рядом с аккуратной стопкой книг. Но ощущение, что он только что совершил ошибку, куда более серьёзную и фундаментальную, чем простое опоздание, не отпускало. Оно было тихим, но неумолимым, как подкравшаяся неизлечимая болезнь, которая сначала не болит, но уже отравляет всё изнутри.

***

      Ви лежала в кровати, уставившись в потолок, где тени от ветвей за окном снова сплетались в «Великий Заговор». Теперь он казался ей зловещим. В комнате пахло яблочным чаем, лаком для когтей и тревогой. С нижней койки доносился приглушённый, таинственный голос Рейчел: — ...Нет, я серьёзно, если ты эту гитару на вечеринке снова разберёшь на запчасти, я тебя сама... А? Ладно, ладно, идиот... Да, я тоже. Только, блин, не опозорь нас перед всеми... Да, спокойной ночи. Разговор был наполнен привычным ворчанием, но сквозь него теперь явно, неоспоримо проступала та самая нежность, что рождается в общем деле, в бесконечных спорах и понимании, что этот другой человек — твоя тихая гавань. Они были неразлучны. Их мир был прочным и цельным. А она лежала здесь, на своей койке, с холодным телефоном в руках, на экране которого не горело никаких новых сообщений, только время, безжалостное и равнодушное.       Он извинился. Он пришёл. Он назвал её «дурочкой» своим особым, нежным тоном, который заставлял её сердце трепетать от счастья. Значит, завтра всё наладится. Всё вернётся на круги своя. Утро, кофе, тишина, понимание. Она зажмурилась, изо всех сил цепляясь за эту мысль, как утопающий за последнюю, тонкую соломинку, старательно заглушая другой, навязчивый, предательский шёпот, звучавший так громко в оглушительной тишине комнаты: «А если подумать честно — она ведь и не пыталась его удержать. Не встала с места, не потребовала объяснений. Просто позволила ему уйти к Еве, как послушная дурочка. Может, проблема не в трещине, а в том, что у неё не хватило духу её зацементировать?»       Завтрашний день висел в воздухе тяжёлым, грозовым, невыносимо плотным предчувствием, обещая и новое, решающее утро с Нейтаном, и первую, пугающую встречу с Майлзом, где от неё ждали чего-то большего, чем просто умение молча сидеть и пить кофе, где ей придётся стать не тенью, а автором. И этот груз ответственности давил на грудь не слабее, чем груз невысказанных слов и несделанных выборов.