Другая сторона

Конечно, Пьер чувствует, как у Джона встаёт; и спрашивать не надо, чтобы это понять. Сиди Пьер рядом — может, и обошлось бы, но на коленях, прижавшись всем телом… Надо постараться, чтобы не почувствовать. И что же, он сделает вид, что не заметил? Застыдит — а сам-то прямо святой, кровь сосёт исключительно из голода, беспощадного и бесконечного, третий раз за неделю сводящего с ума! Или усмехнётся: не думал, мол, что тебя возбуждает, когда сосут кровь, а не кое-что другое?.. Джон тоже не думал — пока Пьер не укусил его второй раз, уже в доме, пока зубы его не вошли в кожу невыносимо медленно, а боль от укуса не отозвалась дрожью вдоль позвоночника. Тогда он сдержался, заставил себя думать о тошнотворном запахе смерти на поле боя, о костях, выглядывающих из окровавленных переломов, о свисте снарядов, который неделями чудился в любом подозрительном звуке, а то и вовсе в тишине, — лишь бы не возбудиться выдать, нет, ни за что. Но сейчас, в третий раз… Сейчас Пьер отстраняется, сглатывает остатки ли крови, густую ли слюну и, ухмыльнувшись, касается очевидно выпирающей ширинки. Мог бы и не касаться, мог бы просто ухмыльнуться — Джону и этого хватает, чтобы сердце заколотилось. «Таким я вас ещё не видел, святой отец». Пьер, конечно, сказал бы: «Я не святой», но Джон молчит, и он ничего не скажет. Джон молчит, тянется навстречу и целует его — с горящими глазами, с частоколом зубов — в уголок неправильно растянутых губ, у самого уха. Пьер обретает человеческий облик — будто в сказке, — и щёки у него тут же краснеют. Можно подумать, в человеческом облике чужую ширинку гладить нельзя и целоваться тоже.

***

Джон наблюдает за Пьером, но ничего не меняется в их отношениях: Пьер всё так же отстранённо дружелюбен и заботлив. Впрочем, а чего ты ждал? Что он кинется обсуждать, как же вам жить дальше после такого неловкого момента? Что велит больше никогда так не делать, пригрозит выгнать из дома, а то и сдать полиции? Или, наоборот, зажмёт в углу и прошепчет: «Возьми меня, Джон, а если хочешь — я возьму тебя»? Но что будет, когда он снова захочет крови? Первый укус бинтовать пришлось до вечера — Пьер собирался убить и потому не церемонился. Второй и третий были куда более осторожными, переставали кровоточить спустя полчаса-час, но Пьер всё равно старался не тревожить рану и в следующий раз кусал в другое место — насколько позволяла длина шеи. Четвёртого укуса Джон ждёт с замиранием сердца, не смеет дышать, пока Пьер ёрзает на его коленях, пытаясь сесть удобнее. Или, может, вовсе не в том его цель? Ведь на губах его хитрая улыбка, а от его движений теплеет внизу живота. «Да вы играете со мной, святой отец!» Как отвратительно звучит это обращение. «Ты играешь со мной, Пьер?..» Пьер припадает губами к шее, зубы его входят в кожу мягко, но ощутимо — достаточно для протяжного вздоха. И для того, чтобы кровь испуганно ринулась вниз, как можно дальше от раны, и запульсировала горячо в паху. Джон обнимает Пьера, запуская руки под рубашку, скользя вдоль края штанов, и думает: даже если ему сейчас откусят голову, оно того стоило. …хотя голову, конечно, надо откусывать Пьеру — это же он тут богомол.

***

И вновь ничего не меняется, будто чудовищная сторона Пьера — отдельная личность со своими желаниями и со своей памятью, и то, что происходило с ней, настоящий Пьер едва ли помнит. Правда, уместно ли тут слово «настоящий» — тот ещё вопрос: что, если чудовище — действительно другая сторона, как у монеты? Не зло, привнесённое дьяволом, а тьма, которая всегда была внутри и получила возможность воплотиться. Агрессия, жадность — и, может быть, сексуальность? Может быть, поэтому лишь чудовище и ёрзает на коленях у Джона, лишь чудовище и гладит его ширинку, лишь чудовище ему и ухмыляется — пока Пьер делает вид, что ничего не происходит?.. После пятого укуса Джон, проверяя гипотезу, шепчет, глядя в горящие глаза Пьера: — Давай поцелуемся? И Пьер, ухмыльнувшись, целует его; раздирает зубами губы (какая мелочь, в прошлый раз Джон готов был к откушенной голове!), слизывает кровь, а рука его расстёгивает штаны, проскальзывает в трусы и пальцами… пальцами… п а л ь ц а м и… Господи, как он ласкает пальцами! Считается ли это нарушением обетов? Или на фоне убийств секс, к тому же не проникающий, — так, крошечное пятнышко на репутации? Джон пытается вспомнить, когда последний раз занимался сексом и было ли ему хоть однажды так же хорошо. Кажется, перед войной; кажется, было, но не точно так же, ведь раньше его никогда не ласкало чудовище с горящими глазами и частоколом зубов. Джон дрожит. Джон вцепляется в рубашку Пьера и не сдерживает стон, когда Пьер двигает пальцами быстрее; главное не думать, в каких обстоятельствах это всё происходит и какая дорога к ним привела, иначе посыплются дурацкие, неуместные вопросы и будешь крутить их в голове, вместо того чтобы удовольствие получать. А Пьер ведь делает всё, чтобы ты его получил. Пьер накрывает ладонью его губы — может, духам, собравшимся за окнами, не нравятся человеческие стоны? Или они не нравятся самому Пьеру? На ладони останутся окровавленные следы — слижет ли он? А другие следы, не окровавленные? Пьер приоткрывает широкую пасть, проводит языком по ладони и по каждому из пальцев, медленно сглатывает, не сводя глаз с Джона, и снова касается языком, чтобы… Вообразив это, Джон кончает — и зажмуривается: будет Пьер слизывать хоть что-то или не будет, он не хочет знать. Пусть эта прекрасная картина останется в его больном воображении. Нормальные-то люди такое не воображают, правда? …Позже, наблюдая, как Пьер сосредоточенно обрабатывает укусы на шее и на губах, Джон хмыкает — с намёком: — Твой человеческий облик мне тоже нравится, если что. — Что позволено чудовищу, не позволено человеку, — качает головой Пьер. Но тут же, улыбнувшись, подмигивает. Может, в следующий раз Джон приласкает его?